Мег Вулицер – Исключительные (страница 3)

Чуя, как начинает действовать влажный косяк, обслюнявленный Итаном Фигменом, Джули представила себе, как вся их слюна соединяется на клеточном уровне, и этот образ вызвал у нее отвращение, но потом она засмеялась про себя, подумав: все мы не более чем бурлящие и распадающиеся шарики из клеток. Итан, заметила она, пристально глядел на нее.

— Хм, — сказал он.

— Что?

— Да это я так, про себя. Может, захочешь тут немного задержаться.

— Ну, может, и стоит, — ответила Джули.

— Я за тобой присмотрю.

— Спасибо, — сказала она.

Итан повернулся к остальным, но в своем зыбко-воздушном состоянии Джули ощущала, что Итан отныне стал ее защитником. В ее голову лезли мысли, какие обычно возникают под легким кайфом, грезилась заполняющая вигвам мешанина человеческих клеток, из которой вырастают некрасивый добрый парень, и заурядное ничтожество в лице нее самой, и сидящая напротив нее изящная красотка, и необыкновенно притягательный брат этой красотки, и сдержанно-вкрадчивый сын знаменитой фолк-певицы, и, наконец, сексуально уверенная, слегка неповоротливая танцовщица со снопом светлых волос. Все они — лишь бесчисленные клетки, которые соединились, образовав эту особенную группу. И Джули Хэндлер, никоим образом к ней не причастная, решила вдруг, что любит эту группу. Что влюблена в нее, и останется влюбленной на всю жизнь.

— Если мать хочет бросить отца и чпокаться с моим педиатром, — сказал, обращаясь ко всем, Итан, — будем надеяться, что он моет руки с мылом после того, как поковыряется у кого-нибудь в заднице.

— Погоди, Фигмен, выходит, твой педиатр лазит в жопу всем пациентам, в том числе и тебе? — перебил его Гудмен. — Придется тебя огорчить, чувак: ему не положено этого делать. Это противоречит клятве Гиппократа. Знаешь, «пункт первый: не лезь пальцем в жопу».

— Да не лазит он никуда. Я просто хотел сказануть что-нибудь мерзкое, чтобы привлечь ваше внимание, — возразил Итан. — Я всегда так делаю.

— Ладно, мы так и поняли. Тебе мерзко от того, что твои родители расстаются, — сказала Кэти.

— Чего не можем сказать мы с Эш, — добавил Гудмен, — потому что наши родители счастливы до безобразия.

— Да уж. Мама с папой чуть ли не взасос у нас на глазах целуются, — подтвердила Эш, делая вид, что возмущена, но прозвучало это гордо.

Родители Вулфов, которых Джули мельком видела в первый день в лагере, были бодры и моложавы. Гил — инвестиционный банкир в новой фирме «Дрексел Бернхэм». Бетси — его хорошенькая жена, интересующаяся искусством и готовящая навороченные блюда.

— Все твое поведение, — продолжил Гудмен, — как бы говорит: «Меня не колышет моя семья». А на самом деле очень даже колышет. На самом деле ты страдаешь, по-моему.

— Не пытаюсь перевести разговор с трагедии моего рухнувшего домашнего очага, — ответил Итан, — но можно и гораздо более серьезные беды обсудить.

— Например? — спросил Гудмен. — Твое странное имя?

— Или резню в Сонгми? — вставил Джона.

— Как же, сын фолк-певицы приплетет Вьетнам к чему угодно, — огрызнулся Итан.

— Заткнись, — сказал Джона, но не рассердился.

На мгновенье все притихли; образы, связанные с убийством ни в чем неповинных людей, требовали тишины. Трудно было понять, как реагировать, когда злодеяние внезапно сталкивается с иронией. Судя по всему, при таком столкновении полагалось сделать паузу. Помолчать и выждать, а затем сменить тему, хоть это и ужасно.

— Должен сказать, Итан Фигмен — не такое уж жуткое имя, — сказал Итан. — Гудмен Вулф — гораздо хуже. Так могли бы звать какого-нибудь пуританина. «Гудмен Смиренный Вулф, тебе надлежит явиться в бункер».

Будучи под кайфом, Джули воспринимала все это как дружеские подколы — на том уровне, насколько в их возрасте вообще можно было воспринять суть «дружеских подколов». Настоящего остроумия в этом пока не было, но общий механизм уже работал и был готов к дальнейшей калибровке.

— С нашей двоюродной сестрой в школе в Пенсильвании учится девочка, — сказала Эш, — которую зовут Крема Симанс.

— Сочиняешь, — усомнилась Кэти.

— Ничуть, — возразил Гудмен. — Чистая правда.

Эш и Гудмен внезапно стали выглядеть искренними и серьезными. Если они и вешали лапшу синхронно, по-родственному, то наловчились делать это очень убедительно.

— Крема Симанс, — задумчиво повторил Итан. — Звучит как суп, сваренный из… разных семян. Смесь семенных жидкостей. Пахнет супом Кэмпбелла, который сразу же сняли с производства.

— Прекрати, Итан, уж очень натуралистично расписываешь, — перебила Кэти Киплинджер.

— Ну он же у нас занимается изобразительным искусством, — сказал Гудмен.

Все засмеялись, а потом Гудмен вдруг соскочил с верхней койки, сотрясая вигвам. Он взгромоздился на кровать у ног Кэти Киплинджер, фактически ей на ноги, заставив ее раздраженно приподняться.

— Что ты делаешь? — возмутилась Кэти. — Ты меня раздавишь. И от тебя несет. Боже, что это, Гудмен, одеколон?

— Да. «Каноэ».

— Терпеть не могу.

Но она его не оттолкнула. Он задержался, взяв ее за руку с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями.

— А теперь давайте все почтим Крему Симанс минутой молчания, — услышала собственный голос Джули. Она не собиралась в этот вечер произносить ни слова, и едва заговорив, почувствовала, что сделала ошибку, встревая в это. Во что именно? В их дела.

— Прорезалась девчонка с Лонг-Айленда, — сказал Гудмен.

— Гудмен, с такими высказываниями ты просто ужасно выглядишь, — одернула его сестра.

— Я и впрямь ужасен.

— Да ты ужасен, как нацист, — сказал Итан. — Словно используешь некий код, чтобы напомнить всем, что Джули еврейка.

— Я тоже еврей, Фигмен, — ответил Гудмен. — Точно так же, как и ты.

— Не ври, — возразил Итан. — Даже если твой отец еврей, мать — нет. Надо, чтобы мать была еврейкой, иначе тебя просто сбросят со скалы.

— Евреи? Они не агрессивны. Не они устроили резню в Сонгми. А я просто заигрывал, — сказал Гудмен. — Хэндлер это знает, верно? Я просто ее чуть-чуть поддразнивал, да, Хэндлер?

Хэндлер. Она ощутила волнение, услыхав, как он ее называет, хотя едва ли могла вообразить, что парень может так к ней обратиться. Гудмен смотрел на нее и улыбался, и ей пришлось сдержать себя, чтобы не встать, не потянуться, не дотронуться до контуров его золотистого лица. Она никогда так долго не находилась совсем рядом с таким эффектным парнем. Джули не соображала, что делает, вновь поднимая свой стаканчик.

— О Крема Симанс, где бы ты ни была, — громко произнесла она, — жизнь твоя будет трагичной. Ее прервет несчастный случай, и причиной станет… аппарат для разосеменения животных.

В своей абсурдно двусмысленной тираде она употребила на ходу придуманное слово, но по вигваму разнеслись одобрительные возгласы.

— Видите, я знала, что неспроста ее позвала, — сказала Эш, обращаясь к остальным. — «Разосеменение». Годится, Жюль!

Жюль. Вот тут оно и произошло: мгновенный переход, после которого все стало по-другому. Робкая провинциальная никчемная Джули Хэндлер, которая впервые в жизни вызвала бурное веселье, внезапно и легко превратилась в Жюль, а это куда более подходящее имя для нескладной пятнадцатилетней девушки, уже отчаявшейся привлечь к себе чье-то внимание. Эти люди понятия не имели, как ее обычно называют; они едва ли ее замечали в эти несколько первых лагерных дней, хотя она их, конечно же, замечала. В новой обстановке появилась возможность преобразиться. Жюль — так назвала ее Эш, а тут же вслед за Эш и остальные. Теперь она была Жюль, и остаться Жюль ей предстояло навсегда.

Джона Бэй провел рукой по струнам старой гитары, доставшейся ему от матери. Сюзанна Бэй преподавала акустическую гитару в этом лагере в конце пятидесятых, когда ее сына еще на свете не было. С тех пор она каждое лето, даже став знаменитой, появлялась в определенный момент и давала импровизированный концерт, и нынешнее лето явно не станет исключением. Она приедет всего на один день, хотя никто, даже сын, не знает, когда именно это произойдет. А пока Джона взял несколько пробных аккордов, а потом заиграл наугад. Казалось, он делает это совершенно рассеянно; он был из тех, чей музыкальный талант кажется естественным, беспечным, врожденным.

— Ух ты, — сказала или просто обозначила губами Жюль — она точно не знала, вырвался ли возглас наружу, — глядя, как он играет. Она представила, что через несколько лет он станет знаменитым, как мать; Сюзанна Бэй введет Джону в свой мир, вытащит его на сцену, это неизбежно. А сейчас, когда казалось, что он вот-вот затянет одну из песен своей матери, типа «Нас ветер унесет», он вместо этого заиграл «О благодать» — в честь той существующей или несуществующей девочки из школы в Пенсильвании, где училась двоюродная сестра Гудмена и Эш Вулф.

Они провели вместе всего-то чуть больше часа, и тут одна из дежурных педагогов, преподавательница ткацкого дела и спасательница из Исландии со строгой стрижкой по имени Гудрун Сигурдсдоттир, вошла в вигвам с массивным прочным фонарем, словно бы предназначенным для ночной подледной рыбалки. Она огляделась и сказала:

— Так-так, мои юные друзья, вижу, вы тут травку курите. Ничего «клевого» в этом нет, как бы вам ни казалось.

— Вы ошибаетесь, Гудрун, — возразил Гудмен. — Это всего лишь запах моего «Каноэ».

— Простите?

— Моего одеколона.