Мег Вулицер – Исключительные (страница 16)

На первом курсе, в день, когда выпал первый снег, Жюль Хэндлер дошла до телефонной будки, расположенной через дорогу от общаги, носившей подходящее дурацкое название — «Кирпич», — и там, опуская в аппарат монету за монетой, позвонила Эш Вулф в Йельский университет. Как только Эш ответила, Жюль ощутила степень ее целеустремленности.

— Алло, — произнесла Эш рассеянным, отчужденным голосом человека, пишущего работу о Мольере.

— Эш, здесь просто ужасно, — сказала Жюль. — Такая громада. Знаешь, сколько тут студентов? Двадцать тысяч. Как целый город, в котором я никого не знаю. Я похожа на иммигрантку, в одиночку приехавшую в Америку. Меня зовут Анна Бабушка. Пожалуйста, приезжай, забери меня отсюда.

— Ах, Жюль, — ответила Эш. — Жаль, что ты расстроена.

— Я не расстроена. Я несчастна. Точно говорю.

— Потерпи немного, ладно? Ты же там всего два месяца.

— По собачьим меркам это десять лет.

— Можешь сходить в студенческую консультацию.

— Ходила. Но мне не только это нужно.

Жюль пять раз беседовала с очень милой растрепанной социальной работницей по имени Мелинда, доброй, как самая заботливая мать, сочувственно кивавшей, пока Жюль жаловалась, как глупо складывается жизнь в колледже. Позднее она с трудом могла припомнить, что сказала ей Мелинда, но в тот момент ее присутствие оказалось утешительным и необходимым, и, конечно, Жюль неосознанно имитировала некоторые приемы, применявшиеся Мелиндой, позднее, когда сама начала терапевтическую практику.

— К колледжу надо привыкнуть, — сказала Эш. — Я поначалу так же себя чувствовала, но в последнее время стало лучше.

— Ты учишься в Йельском университете, Эш, это совсем другое дело. А тут одни пьяные рожи.

— Здесь тоже многие напиваются, — возразила Эш. — Поверь мне. Если хорошенько прислушаешься сейчас, услышишь, как в Давенпорте блюют.

Жюль расслышала лишь звук чиркающей спички. Эш с сигаретой в руке часто походила на курящую фею или ангела-правонарушителя.

— Ну а здесь прямо присасываются к бочонкам с пивом, глотки под краник подставляют, — сказала она. — Да еще на следующей неделе обещают тридцать дюймов снега. Пожалуйста, приезжай на эти выходные, пока меня не погребли заживо.

Эш задумалась.

— На следующие выходные? Ладно. Мы приедем в пятницу, — сказала она.

Мы. Эш Вулф и Итан Фигмен, ко всеобщему изумлению, стали говорить «мы» и «нас» в последнее лето перед выпускным классом средней школы, и это «мы» сохранилось даже после того, как осенью они отправились в разные колледжи.

К выходным, как и было обещано, Эш с Итаном появились в Баффало, в общаге, где жила Жюль. Эш маленькая, красивая и светлоликая, Итан — взмокший и взъерошенный после долгой поездки. Они привезли из Нью-Йорка кое-какие гостинцы неотложной помощи, предназначавшиеся для того, чтобы подлечить одиночество Жюль в северной части штата. Рогалики было почти невозможно разрезать, а сливочный сыр с зеленым луком слегка расплавился, постояв у переднего сиденья под обогревателем старой машины, доставшейся Итану от отца, но они вчетвером принялись за еду в комнатенке Жюль в шлакоблочной общаге, закрыв дверь, чтобы не слышать ужасных соседок.

— Ладно, я поняла, о чем ты. Тебе надо бежать от этих девчонок, — спокойно сказала Эш. — Просто, один раз на них взглянув, я вижу, что ты не преувеличиваешь.

— Посмотри, прикинь, кто умнее всех в аудитории, — посоветовал Итан. — Послушай их высказывания. Потом пообщайся с ними после занятий и навяжи себя им.

— Навязать себя? — переспросила Эш.

— Блин, я не в этом смысле, — сказал Итан. — Боже, простите. Я такой идиот.

После выходных Жюль начала следовать их совету и часто убегала от соседок. Повсюду вокруг себя она обнаружила колонии разума; в своем несчастье она не умела их распознать. Она попереглядывалась с парой студентов из своей секции «Введение в психологию», а потом образовала с ними учебную группу. В психологической лаборатории, а позднее в студенческом союзе они с Изадорой Топфельдт и еще несколькими слегка альтернативными личностями сидели на модульной мебели и разговаривали о том, как все они на дух не переносят своих соседей. Потом они пошли на другой конец кампуса, в бар под названием «Бочка», и все напились ничуть не меньше завсегдатаев «Крамлиз». Дело происходило на севере штата Нью-Йорк, где снег ложился слоями, вздымаясь, как оставленный без присмотра лимонный пирог с безе в «Хеквилл дайнер». Они пили и пили, ощущая уют и родство, пусть даже без особой близости.

Изадора Топфельдт, шумная и широкоплечая, выкрикивала резковатые, но правдивые замечания.

— По крайней мере, ты быстро сообразила, что, если будешь забавной, это пойдет тебе на пользу, — сказала она Жюль. — Наверное, это спасло тебе жизнь. Но ты не настолько забавна, без обид, так что тебе, наверное, надо развивать и некоторые другие качества, если сможешь.

Изадора предпочитала винтажные платья с застежкой на спине; в своей комнате в общаге, а потом и в квартире за пределами кампуса, она всегда заставляла Жюль затягивать молнию, и однажды наступит момент, когда ей придется чуть запнуться и протащить застежку над большим куском плоти. Тогда она задержала дыхание, словно бы так проще пройти по опасному маршруту. Их дружба продолжалась до конца учебы, а потом доползла и до первых месяцев после выпуска, но, вероятно, недолго еще ей было суждено длиться, предполагала Жюль, потому что Изадора была нищей и, как в итоге выяснилось, бесконечно самовлюбленной.

Однако в первые месяцы 1981 года, ровно за 21 год до смерти Изадоры Топфельдт, когда дружба еще теплилась, Изадора стала учиться устраивать взрослые вечеринки, и в тот вечер гости послушно сидели за ее впервые разложенным столом в квартире на 85-й Западной улице. В тот год везде подавали курицу «Марбелья». Черносливины, эти непопулярные плоды, измельченные и блестящие, с мясистыми потрохами, наконец оказались к месту. Недолгое время все блюда посыпали кинзой, и за столом возникало легкое оживление с разговорами о том, нравится приглашенным кинза или нет, и непременно кто-нибудь из присутствующих заявлял: «Терпеть не могу кинзу. На вкус как мыло».

Изадора поскребла по дну сервировочной тарелки и сказала:

— Есть ли на свете что-нибудь печальнее тонюсенького кусочка несъеденной курицы на вечеринке?

— Хмм, — откликнулась Жюль. — Есть. Холокост.

Повисла пауза, потом раздался неуверенный смех.

— До сих пор меня убиваешь, — сказала Изадора.

А для сидящих за столом добавила:

— В колледже Жюль была очень забавной.

— Приходилось, — сказала Жюль. — Я жила с самыми противными девчонками. Надо было сохранять чувство юмора.

— Ну а какой была в колледже Изадора? — спросил у нее Деннис.

— Деннис, колледж был еще только прошлой весной, — вставила Изадора. — Я была такой же, как сейчас.

— Ногу придержи, — предупредила она, поскольку казалось, что Деннис того и гляди еще раз приподнимет стол коленом.

— Да, — сказала Жюль. — Она была такой же.

Но, конечно, сейчас Изадора ей нравилась меньше, потому что она меньше в ней нуждалась и видела ее отчетливее. Эш с Итаном и опять же Джона были друзьями, с которыми она виделась и разговаривала постоянно.

— А какая она сейчас? — спросила Жюль. — Вы же соседи.

— Да она меня в страхе держит, — сказал Деннис.

На мгновенье настала тишина, а потом все одновременно рассмеялись, словно бы прикрывая случайный момент истины.

Деннис ушел рано, сославшись на то, что ни свет ни заря ему предстоит играть в тачбол в Центральном парке. Никто из гостей не мог себе представить, как можно вставать в такую рань на выходных, особенно ради спортивных игр.

— Мужская компания собирается на Овечьей поляне, — пояснил он.

И, обращаясь к Роберту Такахаси, добавил:

— Надеюсь, ваш друг скоро поправится.

Затем он откланялся с легкой улыбкой, адресованной либо всем присутствующим, либо, возможно, персонально Жюль, и направился вниз по лестнице в свою квартиру.

Как только он ушел, Изадора тут же заговорила о нем.

— Мужская компания, классно же, да? — сказала она. — Знаю, с виду кажется, будто он сделан из простых деталей — не в том смысле, что примитивных, а просто не из таких засранных, как у нас. Но истина сложнее. Да, он вполне нормальный, играет в тачбол, не такой вечный нищеброд, как мы.

— Говори за себя, — возразил Роберт Такахаси.

— Но на самом деле он депрессивный. Он мне рассказывал, что на первом курсе в Ратгерсе впал в настоящую депрессию и по сути сломался. Перестал ходить на занятия, не сдал ни одной работы. К тому моменту, как он попал в систему здравоохранения, целый год почти не появлялся в столовой — карточка у него вроде бы так и осталась не просканированной. Питался одной лапшой быстрого приготовления, даже не заливая ее кипятком.

— Как можно это есть, не заливая? — спросила Джанин. — Саму лапшу или пакетик с приправами? Или и то и другое?

— Понятия не имею, Джанин, — нетерпеливо произнесла Изадора. — В службах здравоохранения увидели, в каком он состоянии, и позвонили его родителям. А затем отправили его в медицинский отпуск и положили в больницу.

— Психиатрическую? — уточнил Роберт Такахаси. — Боже мой.

За столом воцарилась почтительная, тревожная тишина, колеблющаяся, как воздух над свечами.

— Да, — сказала Изадора. — В ту самую, где лечились все эти поэты.