Мег Розофф – Боба нет (страница 16)

– Мне почти жаль слышать это.

– Ничего тебе не жаль, – строго ответила она. – А теперь, Бернард, пошли. Ты должен подыскать для меня какое-нибудь серьезное дело.

Бернард заглянул в большую хозяйственную сумку, которую Лаура оставила у двери.

– Для начала неплохо, – сказал он, перебирая содержимое сумки.

Там присутствовала коробка чая «PG Tips», два пакета риса и шесть банок тушеной фасоли, а вот насчет остального Бернард уверен не был – турецкий горох, анчоусная паста, горчица, банка томатного чатни с подписанной от руки этикеткой, конфитюр (лимонный и малиновый), четыре бутылки тоника, большая коробка фигурных чайных пакетиков (абрикосовых, грейпфрутовых, зеленые яблоки), полпакета кишмиша, вскрытый пакет крекеров, немного сахарной пудры, экологически чистое сушеное манго, сливочный майонез, рождественский пудинг, банки селедки и копченых устриц.

– Прости, что так мало, – сказала Лаура. – Но мы наш буфет почти опустошили.

Она осмотрела печальные остатки прежней роскоши.

– Мне и это утащить из дома было непросто. Эндрю так любит копченые устрицы.

– Как Эндрю? – спросил Бернард; впрочем, оба они знали, что ответа этот вопрос не требует. У Эндрю всегда все было отлично. – Мне не хочется распространяться перед прихожанами насчет наших нехваток. Но чем мы их будем кормить – ума не приложу.

– Ты делаешь все, что можешь.

– Нет.

Бернарда одолевало уныние. Временами ему начинало казаться, что Бог отвечает лишь на молитвы молодых и здоровых, тех, кто просит о любви, о рождественских подарках, об успешной сдаче экзаменов. Что же до просьб людей пожилых и престарелых, то они представлялись Бернарду просто чередой безнадежных петиций. «Прошу тебя, Господи, помоги моему мужу снова любить меня». «Излечи мою жену от слабоумия». «Пусть дети откажутся от наркотиков». Даже он не верил, что на такие молитвы последует ответ.

Лаура смотрела на банты своих опрятных туфель из лакированной кожи. Ей не нравилась подавленность Бернарда, она предпочитала видеть его стойким и веселым приверженцем Божиим.

– Пойдем, – сказала она. – Давай посмотрим, что мы можем сделать для твоей толпы.

А когда она выходила вслед за ним из крошечного кабинета, мысли ее отвлеклись на картину, возникшую совершенно непроизвольно: викарий толкает ее, она падает навзничь на его письменный стол, ее немаркая твидовая юбка задирается выше бедер. Лаура потрясла головой, изгоняя эту картину.

– Как там моя Люси? – спросил Бернард, ведя ее по коридору к нефу.

– По-прежнему ходит за животными, по-прежнему девственна.

– Лаура.

– Ну, знаешь, очень неприятно думать, что твоя дочь никогда не встретит мужчину, отвечающего ее смехотворно завышенным требованиям.

– Конечно, встретит. Она просто разборчива.

– Не сомневаюсь в твоей правоте, Бернард, но попробовал бы ты провести недельку на моем месте. Мать дочерей.

С самого детства младшая дочь Лауры была такой же религиозной, какой светской – старшая. Она всегда подставляла другую щеку и твердо придерживалась своих нравственных ценностей. А Лауру периодически посещала тревожная мысль, что виновата в этом она, выбравшая в крестные отцы Люси Бернарда.

Конечно, ничего плохого в малой толике христианской веры не было, ее можно даже считать хорошим и правильным качеством юной девушки. Но не до такой же степени, – в общем, всякий понял бы, что тревожит Лауру и ее мужа. В шесть-семь лет Люси стали являться ангелы, ширококрылые видения, прилетавшие, чтобы посидеть на ее кровати. И как с этим быть, ее родители не знали.

Бернард успокаивал их, уверяя, что мощный образный мир религии нередко овладевает воображением малых детей, но редко обращает их в настоящих невест Христовых, однако Лаура все равно тревожилась. Ангелы? И что дальше?

Она вынырнула из этих размышлений и увидела, что Бернард ждет ее, положив руку на ручку двери главного зала церкви.

– Идем, Лаура?

Она кивнула.

Бернард открыл дверь, толпа бездомных обернулась к ней, как один человек.

Стоя за его спиной, Лаура расстегнула сатиновые рукава блузки и аккуратно скатала их выше локтей, приготовляясь нырнуть в эту толпу.

22

Боб опустился на кровать, держа в руках ведерко с накупленной на скорую руку дрянной едой. Ему требовалось расслабиться, обдумать следующий ход. Он изнемогал, умирал от любви. Впадал в предобморочное состояние от одной только мысли о Люси.

– Экк, – тихо простонал Экк где-то рядом с левым ухом Боба, а затем на пробу легко лизнул его. Эротично. Боб шлепнул Экка.

Тот пискнул, однако минуту спустя уже расположился в локтевом сгибе Боба и принялся покусывать жареные куриные крылышки. Боб рассеянно поглаживал его.

– Здравствуй, дорогуша.

Боб поднял взгляд, фыркнул и отвернулся к еде. Экк уже переключился на большой пакет сырных шариков. Один его похожий на бусинку глаз вращался.

– Я думала, ты скажешь: «Здравствуй, мама, как я рад тебя видеть».

– Уходи. – Боб махнул в ее сторону рукой. – Зачем ты пришла? Хочешь проиграть в карты еще что-нибудь из моего имущества? Женить меня на кучке темной материи? Организовать продажу билетов на просмотр моих ночных кошмаров?

Мона помрачнела.

– Разве можно так разговаривать со своей любящей матерью? Ты слишком далеко заходишь, дорогуша, а пора бы тебе начать относиться к ней хотя бы с небольшим пиететом. – Она соорудила на лице выражение сурового укора, подержала его, потом убрала и улыбнулась сыну. – Ладно. Все в порядке. Ты меня знаешь, дружочек, я ни на кого обид не держу.

– Ну, тогда ты тут одна такая. Посмотри на бедного Экка. – Оба опустили взгляды на пингвинообразное существо, которое послушно сделало скорбное лицо. – Он, как услышал смертный приговор, места себе не находит.

– Он же получил отсрочку.

– Ах да, как же это я позабыл! Отсрочку. Счастливчик, счастливчик Экк. И долгую? Вечную? Хотя нет, погоди. Шесть недель. Теперь уже меньше пяти. Что же, ничем не хуже вечности.

– Совершенно неуместный сарказм. – Мона насупилась, не без брюзгливости. – Я знаю, что поступила неправильно, но надеялась, что тебе хватит великодушия простить…

– Пожалуйста, мама, перестань. Я не восприимчив к отталкивающим проявлениям твоих эмоций.

Мать грустно покачала головой.

– Ах, Боб, драгоценнейший мой мальчик, как плохо ты понимаешь величие материнской любви.

– Болтай, болтай.

Мона вздохнула. Кажется ей или все вдруг надумали постараться внушить ей чувство вины?

– Так, выходит, он недоволен полученной им отсрочкой?

Боб помахал Экку ладонью.

– Ну, что скажешь? Уже не долго… – Он провел пальцем по горлу. – И кушать подано.

Глаза Экка широко распахнулись, полные ужаса.

– Кстати говоря. – Мона отвела взгляд в сторону. – Боюсь, тебе придется отказаться от этой девушки.

– Кстати? – у Боба отвисла челюсть. – А тебе до нее какое дело? И почему придется?

Мона потянулась к руке Боба, но тот ее отдернул.

– Тебе не кажется, что ты ведешь себя чуть-чуть эгоистично, мой дорогой?

– Эгоистично? – Он вытаращил глаза. – Я? Ты проигрываешь в покер жизнь моего зверька и ты же называешь меня эгоистом?

Он вскочил, гневно глядя на нее, а между тем огромные глаза Моны помаргивали, словно телеграфируя упреки. Она вздохнула.

– Бесценнейший мой, давай не будем ссориться. Я знаю, идеальной матерью я не была. Но именно сейчас я хочу лишь одного – чтобы ты оставил девушку в покое. Она человеческое существо. Ничего у тебя не получится. И, если верить мистеру Б, ты уже наполовину разрушил биосферу.

Свисавший с его локтя Экк поцелуйно чмокнул. Боб, разозлившись, пнул его.

– Я полюбил.

– Но, сладенький мой, каждый раз, как ты влюбляешься, все заканчивается огненной бурей. Ты утрачиваешь к бедной женщине интерес, губишь ее жизнь, Землю разрывают стихийные бедствия, миллионы людей гибнут. – Она провела пальцем по идеально гладкой щеке, словно прослеживая путь воображаемой слезы. – Меня это печалит.

– Да ты-то откуда знаешь, что происходит в моей жизни?

– Я читаю газеты, лапонька. Слежу за событиями.

– Газеты? Какие газеты?