Мэг Кэбот – Принцесса в розовом (страница 11)
Но стойте. Речь же обо МНЕ, а не о ком-то другом. К пятнадцати годам, наверное, пора смириться с тем, что я давно уже подозреваю: у меня ничего не выходит как у нормальных людей. Нормальная жизнь, нормальная семья, а уж тем более нормальный день рождения — все это мне не светит.
Последний пункт, впрочем, мог бы стать исключением, если бы не бабушка. Если бы не бабушка с Роммелем.
Ну кто, спрашивается, тащит в РЕСТОРАН СОБАКУ? Мне плевать, если во Франции так принято. ВО ФРАНЦИИ ДЕВУШКИ ПОДМЫШКИ НЕ БРЕЮТ, И ВСЕМ НОРМ! Французы пусть живут как хотят. Да боже мой, они там вообще УЛИТОК едят! УЛИТОК! Кому в здравом уме взбредет в голову, что то, что принято во Франции, хоть сколько-то приемлемо здесь, в Штатах?
А я вам скажу кому. Моей драгоценной бабуле — вот кому.
Кроме шуток. Она искренне не понимает, с чего все так возбудились. Мол:
— Ну конечно, я взяла с собой Роммеля!
В Les Hautes Manger. На ужин в честь дня моего рождения. Бабушка приволокла СОБАКУ на УЖИН В ЧЕСТЬ ДНЯ МОЕГО РОЖДЕНИЯ.
Она утверждает, что у нее не было выбора: дескать, если оставить Роммеля одного, он повыкусывает себе всю шерсть. Королевский ветеринар в Дженовии диагностировал у него обсессивно-компульсивное расстройство и даже выписал лекарства, которые Роммель должен принимать, чтобы сохранять человеческий, ну в смысле собачий, облик.
Да-да, вы правильно поняли: бабушкин пес сидит на «Прозаке» [35].
Но если хотите знать мое мнение, Роммель лысеет не потому, что у него ОКР. А потому, что живет с бабушкой. Если бы мне пришлось жить с бабушкой, я бы тоже себе волосы выкусывать начала. Если бы дотянулась, конечно.
И пусть ее собака сколько угодно страдает ОКР, но это НЕ ПОВОД притаскивать ее на УЖИН В ЧЕСТЬ ДНЯ МОЕГО РОЖДЕНИЯ. В сумке Hermès. У которой — на секундочку — сломана застежка.
Что же случилось, пока я была в туалете? Увы, Роммель выбрался из бабушкиной сумки. И стал нарезать круги по ресторану, отчаянно пытаясь найти выход. А кто поступил бы иначе, если бы жил под бабушкиным деспотическим гнетом?!
Могу только предполагать, что подумали завсегдатаи Les Hautes Manger, наблюдая за тем, как восьмифунтовый [36] бесшерстный той-пудель носится туда-сюда под скатертями. Хотя вру — я знаю, что они подумали. Я знаю, что они подумали, потому что Майкл мне потом рассказал. Они подумали, что Роммель — гигантская крыса.
И по правде сказать: без шерсти он действительно очень походит на грызуна.
Ну крыса и крыса — зачем вскакивать на стулья и орать во всю глотку? Впрочем, по словам Майкла, нашлись среди туристов и такие, кто выхватил цифровые камеры и начал с энтузиазмом снимать. Помяните мое слово: завтра в какой-нибудь японской газете выйдет статья о том, как гигантские крысы атакуют четырехзвездочные рестораны Манхэттена.
В общем, что было дальше, я своими глазами не видела, но Майкл уверяет, что все разворачивалось как в фильме База Лурмана — только Николь Кидман не хватало: уборщик посуды, который, по-видимому, не обратил внимания на переполох, пробежал по залу с огромным подносом супных мисок. Роммель, которого мой папа загнал в угол возле устричного бара, метнулся ему под ноги — и крем-суп из лобстера разлетелся во все стороны.
К счастью, больше всего досталось бабушке. Лобстера, в смысле. Ее костюм от «Шанель» был безнадежно испорчен, но так ей и надо, потому что нечего тащить СОБАКУ на УЖИН В ЧЕСТЬ ДНЯ МОЕГО РОЖДЕНИЯ. Жаль, что я ее в таком виде не застала! Никто из очевидцев так и не признался — даже мама, — но наверняка это было угарное зрелище: бабушка, с ног до головы забрызганная супом. Само по себе подарок, такой классный, что никаких других и не надо.
Однако к тому времени, как я выбралась из туалета, вокруг бабушки уже хлопотал с салфеткой метрдотель. От супа остались только мокрые пятна на ее груди. Все веселье я пропустила (как всегда). И подоспела ровно к тому моменту, когда метрдотель высокомерно велел бедняге уборщику сдать полотенце: мол, уволен.
УВОЛЕН!!! За то, в чем
У Джангбу — так звали уборщика — вид был такой, словно он вот-вот заплачет. Он без конца извинялся. Но что толку? Так уж в Нью-Йорке заведено: если пролил суп на вдовствующую принцессу, на карьере в пафосном общепите можно ставить крест. Это как если бы в Париже повар из фешенебельного ресторана пошел в «Макдоналдс». Или как если бы Пи Дидди застукали за покупкой трусов в «Волмарте». Или как если бы Ники и Пэрис Хилтон субботним вечером валялись в вельветовых трениках от Juicy Couture и смотрели National Geographic Explorer, вместо того чтобы зажигать на очередной вечеринке. Это просто НЕДОПУСТИМО.
Когда Майкл рассказал мне, что случилось, я попыталась заступиться за Джангбу перед метрдотелем. Заявила, что бабушка не имеет права перекладывать на работников ресторана вину за то, что натворила ЕЕ собака. Собака, которую ВООБЩЕ нельзя было в этот самый ресторан приводить.
Так меня и послушали. В последний раз я видела Джангбу, когда он, повесив голову, плелся в сторону кухни.
Я попыталась уломать бабушку, которая, в конце концов, была пострадавшей стороной — точнее, как бы пострадавшей, потому что ни малейших повреждений она не получила, — чтобы та отговорила метрдотеля увольнять Джангбу. Но та уперлась рогом, несмотря на все мои мольбы. Даже когда я напомнила ей, что среди уборщиков посуды много иммигрантов, которые недавно приехали в страну и кормят целые семьи у себя на родине, она осталась холодна.
— Бабушка! — в отчаянии воскликнула я. — Ну чем Джангбу отличается от Джоанны, этой африканской сироты, которую ты взяла на обеспечение от моего имени? Они оба просто пытаются не сгинуть на этой чертовой планете!
— Отличие, — проговорила бабушка, прижимая к себе Роммеля и пытаясь его успокоить (изловили его только совместными усилиями Майкла, папы, мистера Дж. и Ларса, когда он уже собирался выскочить через вращающуюся дверь на Пятую авеню и устремиться к свободе по пуделиной Подземной железной дороге [37]), — между Джоанной и Джангбу в том, что Джоанна НЕ ОБЛИВАЛА МЕНЯ СУПОМ!
Кошмар. Ну как можно быть такой грымзой?!
Короче, вот. Я пишу все это и знаю, что где-то в городе — скорее всего, в Квинсе — сидит молодой человек, чьим родным теперь придется голодать. А все из-за моего ДНЯ РОЖДЕНИЯ. Да-да, именно так. Джангбу потерял работу, потому что Я ПОЯВИЛАСЬ НА СВЕТ.
Где бы он сейчас ни находился, наверняка он жалеет, что это произошло. Что я появилась на свет, в смысле.
И его можно понять.
36 Примерно 3,6 кг.
35 «Прозак» — антидепрессант.
37 Подземная железная дорога — общее название тайных маршрутов, которые использовались в Америке XIX века, чтобы организовывать побеги темнокожих рабов с рабовладельческого Юга на Север.
Пятница, 2 мая, 1 час ночи, лофт
Нет, подвеска со снежинкой просто прелесть. Буду носить ее не снимая.
Пятница, 2 мая, 1:05, лофт
Ну только если во время купания. Не дай бог потеряется.
Пятница, 2 мая, 1:10, лофт
Он меня любит!
Пятница, 2 мая, алгебра
О господи. Весь город только об этом и говорит. О бабушке и инциденте в Les Hautes Manger, в смысле. Новостей сегодня, видимо, толком нет, потому что даже «Пост» прошлась по этой теме. В газетном киоске на углу все первые полосы заняты вчерашним происшествием.
«КОРОЛЕВСКИЙ ПЕРЕПОЛОХ», — голосит «Пост».
«ПРИНЦЕССА ОГОРОШЕНА», — каламбурит «Дейли Ньюс» (глупость, между прочим, потому что никакого гороха там и в помине не было, а был крем-суп из лобстера).
Даже «Таймс» не осталась в стороне! Можно было бы подумать, что «Нью-Йорк Таймс» выше подобной желтухи, ан нет, получите-распишитесь — в разделе «Городские новости». Лилли показала мне заметку утром, когда села в лимузин вместе с Майклом.
— Да уж, отмочила твоя бабуля, — бросила она.
Как будто я сама этого не понимаю! Как будто не мучаюсь угрызениями совести! Ведь я пусть и косвенным образом, но стала причиной того, что Джангбу лишился средств к существованию…
Хотя, чего греха таить, я не могу все время страдать из-за Джангбу, потому что Майкл ну просто невероятный красавчик — его красота поражает меня каждое утро, когда он садится в лимузин. Дело вот в чем: когда мы подбираем их с Лилли по дороге в школу, Майкл свежевыбрит, и кожа у него гладкая-прегладкая. Не то чтобы Майкл страдал избытком растительности на лице, но, как ни крути, к концу дня — когда у нас доходит до поцелуев, ведь мы оба немножко стеснительные, а под покровом тьмы не видно горящих щек, — так вот, к концу дня Майкл уже капельку колючий. Признаюсь, у меня нет-нет да проскакивает мысль, что гораздо приятнее было бы целоваться с ним по утрам, когда кожа лоснится, чем по вечерам, когда колется щетина. Особенно на шее. Нет, не подумайте, что я мечтаю целовать парня в шею. Это, наверное, перебор.
Хотя… Если уж речь зашла про мальчишеские шеи, то у Майкла она очень красивая. Иногда, в тех редких случаях, когда мы остаемся наедине надолго и объятия становятся все теснее, я сую нос к его шее и вдыхаю его запах. Знаю, звучит диковато, но шея у Майкла пахнет очень, очень приятно. Немножко мылом — мылом и чем-то еще. Чем-то таким, что меня охватывает уверенность: со мной никогда не случится ничего плохого, по крайней мере до тех пор, пока я в объятиях Майкла и дышу его шеей.