Медина Мирай – Истоки Нашей Реальности (страница 86)

– Я… – Саша потупил взгляд. Ответ все никак не приходил в голову. Что можно было ответить на такое доброжелательное напоминание? – Ладно. Как-нибудь потом. Мне нужно идти.

– Рад был поговорить с тобой. Серьезно, отдохни. Иначе выгоришь.

– Буду иметь в виду.

Мелл что-то начал отвечать, когда услышал череду грустных гудков.

Он взглянул на экран телефона. Звонок был завершен.

– Ну что? Договорил наконец? – послышалось в наушниках. – Первое правило игромана: не отвлекаться на звонки во время важной игры, в том числе и тренировочной, особенно если матч через три дня! Даже если звонят родители, даже если звонят из НАСА, чтобы сказать, что на Землю летит гигантский астероид и что мы все умрем. Кто, ради всего святого, должен звонить, чтобы ты мгновенно вылетал из игры? Папа Римский?

– Хватит, – ответил ему кто-то на линии. – Будь с ним помягче, в конце концов.

Тяжелый вздох.

– Ладно, прости. Я нервничаю, блин. Нам играть через три дня, на кону пятьдесят тысяч долларов. Это по десятке каждому. Не хотелось бы их терять.

Мелл молча отложил телефон и надел наушники. Всю оставшуюся игру он провел в молчании, изредка переписываясь в общем чате.

Как странно было сидеть за компьютером и играть спустя пять дней после гибели сестры! Несмотря на скорбь по ней, он страшился больше не того, что случилось, а того, что будет теперь. Лавиния с отцом пребывали в трауре, и в нем должны были пробыть не менее трех месяцев. Меллу же никому и в голову не пришло сообщить о том, что отныне они не могут себе позволить ни пышных мероприятий, ни празднований, ни участия в светской жизни, если только речь шла не о благотворительности или поминках. Почему-то считалось, что Меллу все это простительно, но он не то чтобы радовался этому факту. Он знал, как тяжелы оковы монархов, но хотел бы примерить их хоть на денек не столько из любопытства, сколько из желания быть равным своей семье. Теперь же из настоящих Норфолков в ней осталась одна Лавиния. К отцу относились не хуже, чем к ней, ведь он ее муж и кто знает, быть может, однажды они родят общего ребенка, но к Меллу отношение было не лучше, чем к бастарду, и он не всегда мог услышать в отношении себя «Ваше Высочество». Как монарх он себя не вел, правила этикета не соблюдал, а даже если и учил, то обязательно забывал, и для светских бесед был туповат. Прослыв однажды деревенщиной в светских кругах, он уже не мог избавиться от этого клейма. Никто в открытую не выказывал ему неуважение, но и истинное почтение он видел далеко не у каждого.

Саша же выделялся на фоне всех богачей тем, что был грубым и слишком красноречивым со всеми без разбора независимо от их происхождения. Он плевать хотел, кто перед ним: монарх или горничная. Если человек ему не понравился, он не упускал возможности намекнуть или заявить об этом напрямую, а если, напротив, впечатлил, принц не умалчивал и об этом. Вот уж кто вел себя с ним по-настоящему, и Меллу эта честность симпатизировала. Но с каждым новым разговором он стал понимать, что ему мало. Хотелось больше общения. Больше встреч. Узнать наконец, каков Саша на самом деле. Мелл чувствовал, что вопреки распространенному мнению за холодностью и отстраненностью германского принца скрывалась большая добрая душа, способная и на ласку, и на щедрость, и на неприкрытую похвалу, и даже на любовь, ведь бывали моменты, когда они появлялись, а на деле Саша сам не замечал, как «дает слабину» – так бы он это описал. Но Меллу не хватало этих нечастых вспышек. Увидеть бы все это еще хоть на пару секунд.

Вечером следующего дня он подключился к трансляции новостей на германском канале. Вот Саша в больнице, разговаривает на немецком с маленькой пациенткой – беженкой из Куксхафена. Как забавно, лишь сейчас Мелл осознал, что еще не слышал, как Саша говорит на родном языке. Вот монарх уже в многоквартирном доме, выделенном для беженцев, интересуется у женщины, покачивающей своего малыша, хороши ли условия их временного пребывания. Да, хороши. Пособия высокие, на качественные продукты и одежду хватает, и в доме очень тепло. И в завершение – встреча в кабинете основателя благотворительного фонда, чье название почему-то вылетело из головы сразу, как только показали Сашу крупным планом за просмотром отчетов на планшете. Он интересуется, сколько операций для пострадавших было оплачено в октябре, уменьшились ли пожертвования с начала войны, слушает отчет.

У Мелла не оставалось сомнений в том, что все это было тщательно организовано, а беженцы – заранее подобраны и проинструктированы. Да и Саша, где нужно, позволял себе вымученные улыбки и шутки. Но еще кое-что было несомненно – глубокая печаль в его глазах. Ее было не подделать.

42. Его победа

Второе ноября.

Из-за общественного давления международный уголовный суд в Гааге был вынужден перенести заседание на месяц раньше и назначить его на четырнадцатое ноября.

Сигард Мейджерс заканчивал расследование, и не было сомнений, что все материалы будут собраны к нужной дате, но внезапно выяснилось, что они рискуют потерять важного свидетеля.

– Без него вероятность того, что мы проиграем суд, стремится к ста процентам, – констатировал он перед Сашей, сидя в его кабинете. – Свидетель наотрез отказывается принимать в этом участие.

Саша поставил локти на стол и сжал пальцы в замке у самых губ.

– Есть какие-то условия сотрудничества или отказ окончательный?

– Окончательный.

– Проклятье! – развернулся Саша к окну, за которым открывался вид на сад. – Нет, должен быть способ ее уговорить.

– Я предлагал ей назвать любую сумму, но она осталась непреклонна.

Саша прикусил губу. Потерять такие важные показания было равносильно отсутствию адвоката.

Что-то в виде принца заставило Сигарда расправить плечи.

– Вы ведь уже решили, что будете делать? – поинтересовался он с явным лукавством.

Невеселая ухмылка коснулась бледных губ Саши.

– Я поговорю с ней сам.

Сигард вскинул густые брови и потер подбородок.

– Это рискованный шаг.

– Все, что мы делаем с первого дня, рискованно и в глазах большинства заслуживало бы осуждения. – Принц вскочил с кресла, снял с него теплое темно-серое пальто и накинул на плечи. – Я уже привык.

– К опасности?

– К осуждению. – Он уже направился к выходу, как вдруг остановился у дверей и напомнил: – Оплату за сегодняшний день вам переведут после двенадцати. Проблемы с переводами.

Сигард не глядя вскинул руку, как если бы отвечал у доски.

– Я поеду с вами, Ваше Высочество, если вы, конечно, не возражаете.

Саша мог найти, что возразить, однако его протесты мало кому были бы понятны, а кому-то вроде Сигарда показались бы признаками незрелости: адвокат до боли напоминал ему отца, и быть рядом с ним, слыша его временами лукавые словечки, было все равно что находиться в компании Дирка. Но словно желая победить этот страх, Саша согласился на предложение.

Дни медленно прокручивались перед глазами, как старая черно-белая пленка, и ей не было конца.

Однажды Александр поймал себя на мысли, что больше не хочет вставать с постели. Еда перестала вызывать в нем даже малейший аппетит, голоса служанок, приносивших ее, стали глухими, точно под толщей воды. Голод и жажда уже не мучили его, хотя тело отчаянно требовало их утоления, и он ел разве что по привычке.

От накопившейся усталости слипались глаза. Сон завлекал его лишь в моменты полного истощения. Ничего не хотелось делать. Ничто ни на мгновение его не радовало. Все радостные воспоминания остались где-то там, за чертой его сознания, и он уже не мог поверить, что когда-то действительно знал, что это такое – радоваться.

Страшная невымещенная обида подступала к горлу, сжимая его так крепко, что было больно сглотнуть. Из раза в раз Александр проживал одни и те же вымышленные и вероятные события, неосознанно пытаясь заменить ими свою жизнь, ведь он совсем перестал ее чувствовать. Он забыл, что это значит – просто жить.

Юноша чувствовал, как сходит с ума. Как постепенно, словно карточный домик, разваливалось его сознание, и некогда ясные понятия о жизни и правильности стирались, оставляя лишь бледную тень. Сердце его закрывалсь и твердело, и из глубин израненной души, из самых ее недр, клокотала ярость, которой не давали выхода. Как неиссякаемая злость, подавленная агрессия высасывала из него остатки сил.

Сколько же странных мыслей роилось в его голове! Они переплетались так, что невозможно было выделить хоть одну. Александр мог бродить по комнате словно во сне, пока миллионы голосов из прошлого разрывали его, а обрывки воспоминаний и призрачных мечт мелькали перед глазами, как свет фар.

Плакать не получалось. Впрочем, он больше и не мог. Слезы закончились.

Если бы только кто-то знал, как сильно юноша себя ненавидел!

Но ни его лицо, ни поведение не передавали даже сотой части внутреннего хаоса, и прислуге в какой-то момент стало казаться, что в покоях на втором этаже живет вовсе не бывший король, а его молчаливая восковая кукла. Когда они заходили к нему, чтобы оставить поднос с едой или прибраться, даже смотря на него в упор, не чувствовали его присутствие, не ощущали другую жизнь рядом, и некоторым из них в какой-то момент казалось странным даже обратиться к нему. Все равно что окликнуть призрака.