Мэд Фоксович – Ковры из человеческой кожи (страница 3)

***

Приемный зал земской избы ломился от количества видоков.

Некоторые из них действительно обладали важной информацией, напрямую связанной с работой Кисейского. Другие использовали массовый допрос свидетелей как предлог, чтобы почувствовать себя хоть чуточку безопасней в надежном и светлом административном здании. Пульсирующий силуэт крестьянской толпы, как единая сущность занявшей целую главу стола, отражался в стеклянных глазах трофейной кабаньей головы, висевший прямо над резным табуретом задумчивого экспедитора.

Михаил перевел удивленный и осуждающий взгляд на старосту, который пристроился сбоку. Ячменник виновато пожал плечами. Экспедитор мысленно пересчитал каждого черносошного крестьянина из дюжины сельских целовальников, выстроившихся по стенам комнаты. Все они носили разноцветные кафтаны и почти все носили бороды. Все, кроме одного.

«Мор, кровь, чудище, секач и Одноглазое Лихо» – были немногочисленными внятными и наиболее часто повторяющимися словами, которые агент сумел разобрать в каше батрачьих криков.

Дюжина целовальников насторожилась.

С усталостью зажмурив глаза, Кисейский потянулся к своему поясу. Вынув из-под стола ударный офицерский мушкет, инквизитор несколько раз ударил скругленной рукояткой смертоносного огнестрельного оружия по залавку! Шум крестьянской кучи полностью стих, оборвавшись отвесным возгласом ужаса, когда десятки дрожащих взоров слетелись к пистолету. Деревенские жители встревоженно ахнули в последний раз, когда экспедитор устрашающе щелкнул кремневым замком пистолета. Наконец, добившись полной тишины, сыщик положил табельное оружие на стол.

– На вашем месте я бы не терял времени впустую, господа землепашцы, – усмешливо вздохнул Кисейский. – Ведь чем скорее данные временные сельские неудобства будут разрешены, тем скорее вы сможете вернуться к работе, поддерживая государственный домострой великой Российской империи. Но мне необходимо ваше содействие.

Крестьяне хлопнули глазами и перевели бестолковые взгляды на земского старосту, требуя разъяснения возвышенного языка экспедитора.

– Михаил Святославович здесь, чтобы расследовать исчезновения, – с неохотой протянул Захар. Он явно не хотел признавать насильственного характера бесследной пропажи пятерых человек, ведь это невероятно сильно ударило бы по его репутации, а, возможно, даже, поставило под риск должность.

– Именно так, – монотонно вывел Кисейский. – Из экстренного доноса, отправленного на рассмотрение Тайной экспедиции при Сенате неделю назад, было заключено, что пятеро тяглых крестьян Лазурного Марева пропали без вести с первого по шестое декабря. В четырех из пяти случаев на месте предполагаемого преступления были обнаружены следы крови и борьбы на снегу.

Пока экспедитор проговаривал подробности жутких сцен и улик, описанных в кляузе, кровь стыла в жилах бедных крестьян. Автор доноса, который Кисейский уже успел выучить наизусть, явно имел задатки талантливого прозаика.

– Из чего содружеством подметных видоков, как и несколькими представителями земской избы было заключено: упомянутые исчезновения являются просчитанной и выверенной серией похищений, – продолжил Михаил. – Все ли из перечисленного мной соответствует действительности?

Экспедитор окинул взглядом толпу, безмолвную и съежившуюся от страха.

– Семеро… – донеслось из сердца ватаги.

– Прошу прощения? – переспросил Михаил.

– Пропало семеро тяглых… – тленно задрожал голос тощей молодой крестьянки. – Еще двое исчезло, пока мы ожидали вас…

Кисейский в очередной раз посмотрел в сторону непутевого старосты с укоризной.

– Драки и кровопролитие происходили среди крестьян всегда и везде, – воскликнул сельский писарь Ираклий, бросившись на защиту своего господина, – и у такой статной персоны как земской староста полно обязательств важнее, чем разнимать каждую хмельную потасовку!

– Это была не потасовка… – с опаской прокряхтел тихий старческий голос, – а кровавый убой…

Развернувшись к крестьянской ватаге, Михаил обнаружил во главе стола маленькую скрюченную старушонку в спальном чепце. Глаза пожилой крестьянки пульсировали нервным тиком, ее встревоженный взгляд метался из стороны в сторону, словно балансир маятниковых часов. Она точно находилась в компании видоков не просто так.

– Вы знаете что-то об одном из ночных происшествий? – навострив взгляд и слух, поинтересовался экспедитор.

– Я не просто «знаю», ваше благородие… – выдавила женщина. – Из окна собственной курени я видела, как оно повалило на землю плотника Тараса, рассекло его горло кривым кинжалом и сточило лицо до кровавой выи…

Стоны ужаса тяглых становились все громче и громче, многие начали молиться.

– Затирая бордовый след на снегу, – продолжила старуха, – оно утянуло Тараса за сугроб и исчезло в слепом мареве…

– Кто? – как никогда ответственно и пытливо сорвался Михаил. – Кто сделал это?

Крестьянка огляделась по сторонам и перекрестилась.

– Лихо Одноглазое… – прошептала она с жутью.

Вихрь панических криков взвился над столом вновь! И лишь повторный удар рукояти мушкета, такой силы и звона, что глубокая трещина протянулась по сосновому залавку, словно по корке арбуза, помог Кисейскому взять под контроль дикую публику. Кем бы ни был туманный и зловещий элемент, получивший от крестьян Лазурного Марева имя «Одноглазое Лихо», он, несомненно, держал земскую избу, как и всю деревню в цепенящем ужасе.

– Лихо? – вздохнул Михаил. – Одноглазое Лихо? Вы действительно пытаетесь убедить меня в том, что великан-людоед из детских быличек сошел со строк народных сказов и крупетает крестьянское селение?

– Вы имеете полное право не верить мне, ваше благородие, – пролепетала дряхлая беднячка, – но я привыкла верить собственным глазам. Кровожадный упырь бренчал кандалами и скалил уродливый одноглазый лик, виляя разорванной пастью. Он мерил кровавые суметы заячьими прыжками, пока утаскивал изувеченного покойника-Тараса во мглу и возвышался над Маревом в шесть локтей… – мужики подхватили старуху за плечи, когда ее ноги подкосились от волнения и усталости, – и он вернется…

Взгляд невозмутимого экспедитора сделался призрачным и отстраненным. Плечи Михаила завороженно отплыли от главы рассеченного залавка. В тот момент какая-то искра вспыхнула в его полой душе спустя долгие годы, а диафрагма медленно погрузилась в леденящий эфир. Холодок пробежал по его спине…

– Одноглазое Лихо, – произнес Кисейский. Его голос больше не был легкомысленным и надутым, а стал серьезным и напряженным, рабочим, – или за кого бы другого он не хотел выдать себя, кровожадный душегуб, держащий в страхе Лазурное Марево, будет пойман.

Инквизитор обдал комнату пытливым взглядом в последний раз: земской староста Захар Ячменник, его заместитель и деревенский писарь Ираклий, ватага напуганных крестьян и дюжина настороженных целовальников, – все эти люди смотрели на него с разными намерениями и эмоциями, но кое-что объединяло их.

Каждый из них мог быть причастен к серии холодных исчезновений.

***

Беспокойные мысли отказывались так просто укладываться в бессонной голове экспедитора. Шагая по пятам хромого старосты вдоль длинных, но весьма узких сеней земской избы, Михаил медитативно провожал взглядом все новые лучинные светильники. Те создавали крошечные нестабильные пятна теплого света раз в несколько метров темного коридора.

– Я, как и вся наша деревня несметно благодарен за ваше беспокойство, любезнейший Михаил Святославович, – лояльно вздохнул Ячменник. – Конечно, я совершенно не согласен с тем, что мелкая крестьянская поножовщина стоит внимания и ценного времени агента Тайной канцелярии. Однако как земской староста, я с превеликой радостью предоставлю свою кооперацию на каждом этапе вашего расследования!

Остановившись у входа в опочивальню, безвозмездно выделенную ему земской избой, Михаил перевел на старосту усталый и отстраненный взгляд. Кисейский был способен прочитать недалекого приказчика как открытую книгу. Ячменник боялся только за собственную шкуру и был бы счастлив, замять это дело только ради того, чтобы не краснеть перед губернатором и не ставить под угрозу свою должность.

Ничего не ответив, Кисейский захлопнул дверь перед носом бородатого боярина.

Покои экспедитора не преисполняли роскошью. Пирамида толстых подушек лежала в изголовье простой деревянной ложницы, тихий, но постоянный и оттого довольно гнетущий свист ветра доносился из цокольного окна.

Расположив свой дорожный погребец на письменном столе, Михаил распахнул створки чемодана и вытянул из него лист хлопчатой бумаги и графитовый мелок. Рисование было тайным увлечением экспедитора, легкомысленной деятельностью, к которой он прибегал практически каждый вечер, чтобы выбиться из колеса тревожных воспоминаний, но, которое давным-давно стало очередной спицей этого проклятого колеса.

Коротая стагнирующую бессонницу в своем столичном поместье, Кисейский смотрел на закат. Он наблюдал за контурами деревьев, медленно погружающимися в тень. Когда наступала тьма, он зажигал свечу и рисовал по памяти один и тот же знакомый клен. Однако картина становилась подробнее с каждой попыткой. На знакомой графитовой зарисовке появлялась новая деталь, которую ранее сознание Михаила блокировало из ненадобности. Оно просто дорисовывало на ее месте логичную пустоту как слепое пятно на сетчатке глаза.