Мазо де – Штормовые времена (страница 20)
Наступившие в ноябре внезапные сильные морозы и снежные шквалы стали неожиданностью. Если таков ноябрь, то какова будет зима! Филипп купил Аделине красивое котиковое пальто тонкой выделки, переливавшееся от золотисто-коричневого до темного. К нему прилагалась большая муфта, а у французской модистки сшили шляпку-ток из того же меха. Филипп говорил, что никогда еще не видел ее такой красивой.
Для себя Филипп заказал пальто с подбоем из норки и норковым воротником. Высокую шапку из того же меха он надевал щегольски заломленной набок. При виде такого одеяния Аделина не могла сдержать восхищенного смеха.
– Филипп, какой же ты милый! – восклицала она, целуя его в обе щеки на усвоенный ей французский манер.
Оба гордились при виде Гасси. Девочка решительно вышагивала в крошечных сапожках, отороченных мехом, в белой шубке из овчины с такой же муфтой и капоре из темно-синего бархата. Мари сажала ее в белоснежные санки с закругленными полозьями и торжественно катила по крутым и скользким улицам. Когда Мари останавливалась, чтобы передохнуть, они болтали по-французски.
Уилмот не позаботился защититься от морозов должным образом. Он заявил, что должен экономить и что ему никогда не бывает холодно, хотя когда он появлялся в дверях у Уайтоков, всегда выглядел полузамерзшим и шел прямиком к камину. Иногда он приносил напечатанную в Онтарио газету и читал вслух объявления о продаже земли в этой провинции или сообщения о тамошней общественно-политической жизни.
Для родов Аделины Филипп нанял лучшего английского доктора в городе, но, как ему показалось, она нарочно, из упрямства родила за две недели до срока. Доктор уехал на санях в селение, расположенное в двадцати милях вниз по реке, на другие роды, и тут у Аделины начались схватки. Она сидела в гостиной и играла с Филиппом в триктрак. День клонился к вечеру, шторы были задернуты, в камине горел огонь. Бони, сидя на жердочке, тихо вел беседу сам с собой на хинди.
– Больно! – вскричала вдруг Аделина, схватившись за бок. – Ужасно больно!
Филипп вскочил.
– Я принесу тебе бренди, – предложил он.
Он быстро прошел в столовую и вернулся с небольшой рюмкой. Она все еще прижимала руку к боку, но успокоилась.
– Тебе лучше? – спросил Филипп.
– Да, но дай мне бренди. – Она отпила глоток.
– Пойдем, приляжешь на диван.
Он поднял ее на ноги. Она сделала шаг и снова закричала. Бони повторил ее крик и с любопытством заглянул ей в лицо.
– Господи! – воскликнул Филипп.
– Пошли за доктором. Срочно! Скорее! Скорее! – кричала она. – Ребенок на подходе!
– Не может быть! Доктора нет в городе.
– Тогда приведи другого! – Она вырвалась из его объятий, подбежала к дивану и легла, обхватив себя руками. – Пригласи доктора Берты Балестриер! Позови Мари!
Через полчаса невысокий дородный французский доктор с завитыми черными усами вошел из декабрьской темноты в ярко освещенную спальню, куда Мари привела Аделину. Этажом ниже Филипп мерил шагами дом, полный страха и недоверия.
Не прошло и часа, как у Уайтоков родился сын.
Скоротечность этих родов по сравнению с рождением Гасси и быстрое восстановление после них стали для Аделины настоящим чудом. Она отдавала должное доктору Сент-Шарлю и пела ему дифирамбы перед всеми, кто к ней приходил. Она даже считала его заслугой живость здорового младенца. Хотя Филиппу и не понравилась эта идея, она добавила к выбранному имени мальчика Сен-Шарль и Ноэль, несмотря на то, что Рождество уже три недели как прошло. Аделина была по-настоящему счастлива. Она могла ухаживать за Николасом, чего была лишена с Гасси. Она нашла няню-англичанку, которая с высокомерием, свойственным ее классу, почти полностью завладела малышом.
Мари, однако, не уступала ей Гасси. Они с нянькой разбили два враждебных лагеря в пределах дома. Няня имела преимущество, так как была для Аделины почти незаменима. Мари же сознавала, что Филипп без ума от ее суфле и безе. Когда дело доходило до перебранки, Мари побеждала, поскольку могла излить поток смеси слов из английского и французского, все менее понятный с усилением ее гнева, на который невозможно было ответить иначе как взглядами и покачиванием головы.
Няня превозносила красоту своего подопечного. Он был самым красивым ребенком в Квебеке. Он был похож на младенца Иисуса. Мари не находила такого сходства, а она, будучи доброй католичкой, должна была иметь хоть какое-то представление о внешности Благословенного Младенца. И Мари рассказывала, как люди останавливают ее на улице, восхищаясь малышкой Августой в ее белой овчинной шубке и синем бархатном капоре.
Между родителями не имелось разногласий в наследственной красоте их детей. Николас действительно был славным ребенком и с каждым месяцем и каждой неделей становился все привлекательнее. Его кожа напоминала лепестки молочно-белого цветка. В его карих глазах, сверкавших золотистыми искорками, искрились озорство и живость. С рождения он был не безволосым, а с прелестным каштановым пушком на голове, который рос так быстро, что к пяти месяцам няня уже могла укладывать его в модную прическу, главную гордость ее жизни.
Аделина считала малыша очень похожим на свою мать, но в его облике уже виделись Уайтоки. Филипп сказал, что мальчик – копия Аделины, только не рыжий, и Аделина благодарила Бога, что Николас не унаследовал это. Она надеялась, что никто из ее детей не будет рыжим, считая такой цвет волос недостатком. Ее желание исполнилось. Ни у кого из ее детей не было рыжих волос. Масть унаследовал ее старший внук, причем в еще большей степени, чем она.
Крестины Николаса стали в Квебеке событием. Из Ирландии прислали несколько потрепанное крестильное платьице, которое надевали на Аделину и ее братьев. Церемония проходила в гарнизонной церкви, после чего гостей пригласили в дом Уайтоков, где произносились короткие, но впечатляющие речи, и выпили за здоровье и будущее счастье Николаса Ноэля Сен-Шарля много шампанского.
В середине Великого поста Уайтоки устроили еще более пышный вечер. Гостей попросили прийти в костюмах времен правления Людовика XVI. Как они преобразились в напудренных париках, мушках и изящных костюмах! В доме на улице Сен-Луи раздавались смех и танцевальная музыка, эхом разлетавшиеся по этажам, чего не было со времен герцога Кентского. Аделина танцевала с Уилмотом слишком часто, хотя в этом не было ничего удивительного: Уилмот оказался превосходным танцором, а его атласные панталоны и шелковые чулки демонстрировали стройные ноги.
Пожилые брат и сестра де Гранвиль нарядились в настоящие костюмы того времени, привезенные из Франции. Месье де Гранвиль носил свой костюм с меланхоличным изяществом, которое с наступлением ночи сменилось странной веселостью. Он вел с Аделиной кадриль, как вдруг перестал танцевать и устремил на нее взгляд, полный ужаса.
– Что случилось? – встревоженно спросила она.
– Maman! – сдавленно произнес он. – Maman! Не покидай меня!
Он стоял как вкопанный, его прекрасное лицо застыла в маске ужаса. Поспешно подошла сестра и увела его. Те, кто обратил внимание на это происшествие, заметили только, что у бедного месье де Гранвиля случился очередной нервный припадок, но его сестра заметила нечто более серьезное и рано утром послала за доктором Сен-Шарлем. Тот мало чем мог помог, чтобы остановить бушевавшую лихорадку и последовавший за ней бред. Весь навязчивый ужас, омрачавший жизнь месье де Гранвиля, обрушился на него как молния, бросающая мертвенно-бледный свет на сумрачную тень. Он вспомнил все. Смутные воспоминания об ужасах детства прояснились, будто все случилось вчера.
В таком состоянии он пробыл почти неделю, затем лихорадка отступила. Он успокоился. Он с сожалением говорил, что вынужден был оставить очаровательный вечер у Уайтоков, и попросил сестру проследить, чтобы его костюм аккуратно сложили и убрали. В ту ночь он умер во сне.
Бронхиальный кашель удерживал Аделину в доме. Было очень холодно. Стояла суровая зима, хотя определенно наступило время весны. Но день ото дня становилось все холоднее. Сильные снегопады сделали улицы Квебека непроходимыми, снег давил на крыши, пока сугробы с ужасным грохотом не падали с них под тяжестью собственного веса. Целыми днями люди в шарфах и теплых наушниках сгребали снег, возводя из него высокие стены по обеим сторонам дороги, так что рассмотреть что-то на другой стороне было нельзя. Молоко доставляли в замороженных блоках, мясо тоже было замороженное. Термометр упал до минус тридцати градусов. Огни Нижнего города бледно мерцали в ночи, словно далекие холодные звезды. Солнце, весь день скрытое за облаками, на закате осветило своими багровыми лучами скованную льдами реку Святого Лаврентия. Словно отклик на лязг льда, ранним утром по всему городу разнесся металлический звон церковных колоколов. Аделина слышала, как закрылась входная дверь и как заскрипел снег под ногами Мари, спешившей к мессе.
В углу кухни Гасси соорудила себе из белой салфетки, положенной на коробку, маленький алтарь, на котором стояло изображение Пресвятого Сердца[14], а перед ним – свеча в оловянном подсвечнике. Она становилась на колени, крестилась и шевелила губами, будто молилась.
– Ей же едва исполнилось два! – восклицала няня Николаса, обращаясь к Аделине. – Ребенок превращается в паписта, мэм. Прямо сейчас, на наших глазах.