Майя Шмелева – Напалмовые небеса (страница 6)

Я выбирала именно таких. Холодных, недоступных, тех, кого я не интересую. Сначала мне казалось, что меня тянет к сильным, независимым мужчинам. К тем, кто занят, кто строит империи, кто решает важные вопросы. Я списывала их равнодушие на загруженность, на «сложный характер», на «творческую натуру». Я говорила подругам: «Он просто такой, ему нужно время, чтобы раскрыться». Но проходили месяцы, и я понимала, что стою перед той же стеной, которую не в силах разрушить.

Мой первый серьезный роман в институте случился с Сережей. Он был аспирантом, писал диссертацию по философии и носил очки с толстыми линзами, которые делали его взгляд отрешенным, словно он постоянно смотрит сквозь тебя в другой мир. Он мог не отвечать на сообщения по три дня, а потом прислать фото страницы из Ницше с подписью: «Это про нас». Я не понимала, что именно «про нас», но чувствовала себя избранной. Мне казалось, что я единственная, кто способен разглядеть за этой отстраненностью ранимую душу. Я ждала его после пар, носила ему кофе в библиотеку, слушала лекции о сверхчеловеке. А он смотрел сквозь меня. Когда я пыталась говорить о чувствах, он надевал маску усталого гения, для которого бытовые «сопли» недостойны внимания. Через год я ушла сама, выжатая как лимон, с ощущением, что это я недостаточно хороша, слишком примитивна для его высоких материй. Но внутри поселился червь: «А если бы я постаралась еще? Если бы смогла его заинтересовать?»

Следующим был Макс. Он был полной противоположностью Сережи внешне — шумный, душа компании, успешный менеджер. Но в отношениях он был тем же Сережей. Он обожал меня на публике, мог красиво ухаживать, дарить цветы, но стоило нам остаться наедине, как между нами вырастала стена. Он не говорил о будущем, избегал разговоров о чувствах, и я постоянно ловила себя на мысли, что пытаюсь «достучаться». Я устраивала сцены, пыталась его ревновать, уходила, хлопая дверью, чтобы он меня вернул. Он возвращал. На день, на два. А потом снова становился далеким и чужим. Это был наркотик. Адреналиновая зависимость от того, сможет ли он сегодня меня заметить.

Спустя годы, пережив череду таких отношений, я оказалась в кабинете психолога. Не потому что поняла закономерность, а потому что снова разбила сердце об очередного «айсберга». Я сидела в уютном кресле, сжимая в руках стакан с водой, и рассказывала историю очередного мужчины, который «боится чувств», «не готов к серьезному», «просто устал на работе».

Психолог, женщина с пронзительными глазами по имени Вера, слушала молча. Когда я закончила свой сбивчивый монолог, она спросила:

— А кого он тебе напоминает?

— Никого, — ответила я автоматически.

— Подумай. Не внешне. Ощущением. Ощущением себя рядом с ним.

И тут в моей голове что-то щелкнуло. Я закрыла глаза и провалилась в прошлое. Мне пять лет. Я сижу на полу в своей комнате и рисую. В коридоре слышны голоса мамы и папы. Они говорят тихо, но напряженно. Потом хлопает дверь. Я выглядываю и вижу, как мама стоит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на дверь. Отца нет. Он ушел. Я помню это ощущение: вот только что он был здесь, его большая тень падала на мои рисунки, пахло его одеколоном, а сейчас — пустота. И чувство, что я не успела что-то сделать, чтобы он остался. Не дорисовала, не улыбнулась, не обняла его покрепче.

Я открыла глаза и посмотрела на Веру. Комок застыл в горле.

— Он напоминает мне отца, — прошептала я, и впервые в жизни эти слова не показались мне пафосными или надуманными. Они были правдой.

— Ты выбираешь не просто холодных мужчин, — мягко сказала Вера. — Ты выбираешь ситуацию, в которой снова и снова пытаешься победить свое детское поражение. Ты пытаешься сломить и заинтересовать того, кто ушел. Ты надеешься, что в этот раз у тебя получится его удержать.

Это было открытие, от которого у меня перехватило дыхание. Вся моя жизнь, все мои любовные драмы, слезы в подушку, бессонные ночи в ожидании звонка — все это было лишь бесконечной попыткой переиграть прошлое. Вернуть отца.

Осознание паттерна не принесло облегчения. Сначала пришла злость. На маму — за то, что не смогла сохранить семью, за то, что вычеркнула его из нашей жизни настолько тотально, что я даже не могла составить его портрет. На отца — за то, что ушел, за то, что стал призраком, с которым я соревнуюсь за внимание живых мужчин. И на себя — за эту жалкую, нелепую попытку доказать что-то людям, которым на меня наплевать.

Но злость, как и любое острое чувство, со временем утихла, оставив после себя выжженную пустыню, по которой мне предстояло путешествие к самой себе. Вера дала мне «домашнее задание» — написать портрет отца. Не реального, которого я не помнила, а того, который жил в моем воображении. Того, кто стал прототипом всех моих мужчин.

Я купила толстую тетрадь в черной обложке и начала писать.

«Он высокий. У него сильные руки и спина, которая всегда немного сутулится, когда он сидит за своим столом. Он всегда занят. Его мысли далеко, в его работе, в его проблемах, в его другой жизни, где нет меня. Когда он смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу, не задерживаясь. Я для него — часть интерьера. Мебель. Милая, но незначащая деталь. Чтобы привлечь его внимание, нужно сделать что-то экстраординарное. Разбить вазу. Закричать. Заболеть. Или, наоборот, стать невидимой, удобной, тихой, чтобы хоть изредка он гладил меня по голове, как котенка, не отрываясь от своих бумаг.

Он пахнет табаком, типографской краской и легким холодом. Он — Северный полюс, к которому я плыву на утлой лодчонке, надеясь, что он превратится в цветущий сад, стоит мне только добраться до него».

Перечитывая это, я плакала. Потому что это был портрет не просто выдуманного отца. Это был собирательный образ Сережи, Макса, и десятка других мужчин, чьи имена я уже начала забывать. Я влюблялась не в них. Я влюблялась в возможность растопить лед. Моим наркотиком была не любовь, а надежда. Надежда на то, что однажды он посмотрит на меня по-настоящему, увидит, скажет: «Ты особенная. Ты единственная, кто смог». И в этот миг пятнадцатилетняя рана в моей душе затянется. Отец вернется и скажет: «Прости, я был слеп».

Но, как известно, надежда — плохой архитектор. Она строит воздушные замки на болоте.

Следующие несколько месяцев были самыми трудными в моей жизни. Я объявила «сексуальный тайм-аут». Никаких свиданий, никаких знакомств, никакого флирта. Мне нужно было выдержать ломку. Потому что, как любой наркоман, я привыкла получать дозу адреналина от погони. Моя самооценка строилась на том, смогу ли я заинтересовать неприступного. И когда я убрала этот стимул, я рухнула в пропасть.

Я чувствовала себя никем. Если меня не выбирает «холодный принц», значит ли это, что я существую? Кто я без этой бесконечной гонки? Я смотрела на женщин, которые строят спокойные, скучные, надежные отношения, и не понимала их. «Где же страсть? Где огонь?» — думала я. Я не понимала, что страсть для меня была приравнена к боли. Там, где больно, там и любовь. Эту аксиому я вынесла из детства.

Вера объясняла мне теорию привязанности. Про то, как формируется наша модель любви в первые годы жизни. Ребенку нужен «безопасный тыл» — родитель, который доступен, отзывчив, внимателен. Если этого нет, формируется тревожный тип привязанности. Ребенок не уверен, что родитель рядом, и начинает любыми способами привлекать к себе внимание. Он становится маленьким акробатом, готовым на любые кульбиты, лишь бы на него посмотрели. Повзрослев, такой ребенок ищет партнеров, которые будут воспроизводить эту эмоциональную недоступность. Потому что это знакомо. Это и есть «любовь» по определению его нервной системы. Спокойные и предсказуемые партнеры кажутся такими… пресными. Они не будят тех демонов, которых нужно кормить.

Я была этим акробатом. Я прыгала через обручи, жонглировала своими чувствами, ходила по канату над пропастью их равнодушия. И каждый раз, срываясь вниз, я думала: «В следующий раз канат будет крепче».

Осознав механизм, я начала видеть его в действии. Однажды, уже будучи в состоянии «терапевтической ремиссии», я познакомилась на работе с мужчиной. Его звали Слава. Он был новым партнером нашей компании — умный, ироничный, успешный. И — холодный. О, этот знакомый холод! Он вежливо кивал на совещаниях, делал комплименты моим докладам, но держал дистанцию. В его взгляде не было интереса ко мне как к женщине. И это стало для меня красной тряпкой.

Внутри меня заворочался старый знакомый дракон. «Неужели я ему не интересна? — зашипел он. — Да он просто не разглядел! Нужно показать себя! Заставить его обратить внимание!»

Я поймала себя на том, что начинаю играть. На следующую встречу я надела более открытое платье, чем позволял дресс-код. В перерыве я подошла к нему с вопросом по работе, который на самом деле не требовал его личного участия. Я кокетливо улыбалась, чуть дольше обычного задерживала взгляд. Я ловила кайф от процесса. Сердце колотилось, как у охотника, взявшего след.

Слава был вежлив, но непроницаем. Он ответил на вопрос, отклонился корпусом назад, увеличивая дистанцию, и сказал: «Если будут вопросы, пишите на почту, я перешлю Вам подробную спецификацию». Все. Отбой. Воздушный шар моей надежды сдулся.