Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия времени (страница 3)

Глава 1. Костёр в лесу

Та ночь началась обычно – с луны.

Она висела над лесом огромная, полная, налитая светом до краёв. Такие луны бывают только в предгорьях, где небо ближе к земле, а звёзды крупнее и ярче. Казалось, до неё можно дотянуться рукой – просто встать на цыпочки, подпрыгнуть, и всё.

Впрочем, может быть, кто-то и дотянулся.

В лесу горел костёр. Языки пламени лизали ночное небо, выхватывая из темноты макушки сосен, их рыжие стволы, похожие на колонны древнего храма, и коряги – огромные, выбеленные временем, расставленные вокруг поляны в таком порядке, будто их собирал шаман. Или тот, кто понимает в порядке чуть больше, чем обычные люди.

У костра сидели семеро. Их лица то появлялись из темноты, когда пламя взлетало выше, то снова прятались в тени, делая всех похожими на призраков. Впрочем, может быть, так оно и было – кто знает, кем мы становимся у ночного огня, когда время теряет счёт и память?

На одной из коряг лежала гитара. Обычная розово-красная акустическая гитара, каких много, – но сейчас, освещённая костром, она казалась живой. Струны поблёскивали, как нити, на которых держится что-то очень важное.

И вдруг по этим струнам прошлась рука.

Точнее – лапа. Золотая, чешуйчатая, с длинными когтями, которые касались струн удивительно нежно, извлекая из них первые аккорды.

А потом лапа дрогнула, поплыла, теряя очертания, и превратилась в обычную человеческую руку. Жилистую, с крупными суставами, с шишками на пальцах – такие руки бывают у тех, кто много работал или много держал в руках судьбу.

Музыка стихла. Тишина повисла над поляной, густая, как смола.

И в этой тишине раздался голос – чистый, девичий, поющий так, как поют только те, кто знает: их слушают не только люди, но и лес, и луна, и тот, кто прячется в тенях за спинами:

– Много пролетело лет, только не забуду, нет – вечер над рекой и наш костёр…

Та, что пела, сидела у самого огня, по-турецки скрестив босые ноги. Золотистое кимоно мягко струилось в свете пламени, на лбу – повязка в тон, собирающая длинные чёрные волосы в высокий хвост. Азиатское лицо, лет тридцать, но глаза – старше. Гораздо старше. Такие глаза бывают у людей, которые однажды видели нечто, перевернувшее всё внутри.

Она обнимала гитару, как живого человека, и пальцы её всё ещё лежали на струнах, готовые продолжить песню.

Но продолжил другой голос – низкий, хриплый, с хрипотцой человека, который много пил, много курил и много видел такого, о чём не расскажешь просто так.

– А давайте, – сказал Слава, – я расскажу историю. Это однажды случилось со мной.

Он сидел напротив девушки, крупный, широкоплечий, в малиновом пиджаке, который в свете костра казался почти чёрным. Золото перстней на пальцах, золото браслетов на запястьях, толстая золотая цепь с крестом на мощной шее. Даже зубы – и те золотые, вспыхивают, когда он улыбается, словно улыбка его тоже стоит денег.

Но глаза… глаза у Славы были странные. В них отражалась та самая полная луна, висящая над лесом, и в этом отражении было что-то детское, испуганное, не имеющее никакого отношения ни к малиновому пиджаку, ни к золотым перстням.

Девушка в кимоно подняла на него взгляд и чуть заметно кивнула. Костёр согласно треснул, выбросив в небо сноп искр – будто сама ночь дала разрешение.

И Слава начал рассказывать.

А над лесом, в полной тишине, на фоне огромной луны бесшумно пролетел Золотой Дракон. Он сделал круг над поляной, чуть наклонил голову, будто прислушиваясь, и улетел в сторону реки – туда, где вода хранит тайны, которым суждено быть рассказанными этой ночью.

Никто из сидящих у костра его не заметил.

Или сделали вид, что не заметили.

Иногда это одно и то же.

Глава 2. Берег Енисея

Слава откашлялся в кулак, и этот звук прозвучал как-то по-особенному глухо – будто вместе с хрипотцой он вытаскивал из себя что-то тяжёлое, давно лежащее на дне души.

– Енисей, – сказал он коротко, и в этом слове сразу почувствовалась Сибирь. Холодная, огромная, не прощающая ошибок.

Девушка в кимоно чуть пододвинулась ближе к огню, обхватила колени руками. Остальные замерли: кто с кружкой, кто с сигаретой, кто просто так – все понимали: сейчас будет важно.

– Молодые мы были, глупые, – продолжил Слава, глядя куда-то сквозь пламя, туда, где за соснами начиналась его память. – Семеро нас собралось. Ну, как обычно: водка, гитара, река. Енисей – он рядом был, в двух шагах от палаток. Красота! Луна, звёзды, тишина…

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– Только Енисей тишину не любит. Он быстрый. Ледяной. Из ледников течёт, ты представь: вода только что снегом была, а уже по тебе бежит. И не чувствуешь сначала, а потом – раз! – и судорога.

Костёр треснул, выбросив искры, и Слава машинально отодвинулся, хотя жар доставал до всех одинаково.

– И надо же было кому-то ляпнуть: «Братаны, айда на остров!» Остров тот посередине реки стоял, красивый такой, лунная дорога к нему прямо от берега вела. Казалось, рукой подать. Ну, мы и поплыли.

Он замолчал на мгновение, и в этой паузе слышно было, как потрескивают сухие ветки в огне, как ухает где-то в лесу ночная птица.

– Семеро нас было. Семь дурней. Прыгнули в воду – и поплыли. А течение – зверь. Гребёшь, гребёшь, а тебя сносит, как щепку. Доплыли кое-как, выскочили на остров, трясёмся, зубами стучим, но довольные – доплыли же! Красота!

Слава покачал головой, и золотая цепь на его шее тихо звякнула.

– А обратно плыть надо. Кто-то говорит: «Пацаны, поздно уже, поплыли, а то замёрзнем». И мы снова в воду. И вот тут…

Он сжал кулак так, что перстни впились в пальцы.

– Плыву я, и чувствую: ногу сводит. Сначала левую, потом правую. Кричу ребятам – не слышат. Течение шумит, они далеко уже, у каждого своя борьба. А я плыву и понимаю: не доплыву. Силы уходят, вода ледяная, тело деревенеет…

Голос его стал тише, и теперь, чтобы расслышать, нужно было затаить дыхание.

– Я барахтаться начал. Захлёбываться. Вода в рот лезет, в лёгкие, темнота кругом, только луна сверху светит, такая спокойная, будто ей всё равно. И думаю: всё. Конец. Мама, прости.

Девушка в кимоно замерла, не дыша. Огонь отражался в её глазах, и казалось, что это не просто отражение, а что-то большее – может быть, тот самый свет, который видят на границе жизни и смерти.

– И тут, – Слава выдохнул, и в этом выдохе было столько воздуха, будто он всё ещё выплывал оттуда, из той ледяной ночи, – я ноги опустил. Ну, знаете, как в последний момент, когда уже смирился, расслабился, и тело само идёт ко дну. И вдруг…

Он замолчал, и поляна замерла вместе с ним.

– Ногой на что-то наступаю. Твёрдое. На столб!

Кто-то из парней невольно подался вперёд.

– По Енисею же лес сплавляют, брёвна гонят. И одно бревно, видать, воткнулось в дно и стоит столбом. Представляете? Посреди реки! И я на него наступил!

Слава рассмеялся – коротко, хрипло, но в этом смехе не было веселья, только удивление перед чудом, которое до сих пор не укладывалось в голове.

– Стою на одной ноге, как цапля, другой ногой щупаю – пусто. А подо мной дна нет, глубина – страшная. И только этот столб. Спасительный. В мозгу аж искры промелькнули – понял: вот оно, спасение!

Он перевёл дыхание.

– Отдохнул чуть-чуть, руками побалансировал, сил набрался и – оттолкнулся. Поплыл. И доплыл. Меня, конечно, рекой ниже унесло, вышел я на пустынный берег один, без ребят. Лёг на камни, смотрю в небо и не верю: живой. Луна та же, звёзды те же, а я – другой.

Девушка в кимоно медленно кивнула, будто знала что-то, чего другие не знали.

– Ты понял тогда что-то важное? – спросила она тихо.

Слава посмотрел на неё долгим взглядом.

– Понял, – сказал он просто. – Понял, что когда уже совсем не на что надеяться, надежда приходит оттуда, откуда не ждёшь. Столб посередине реки – это же не случайность. Это знак. Или чудо. Или просто… точка опоры. Которой не было – и вдруг появилась.

Он взял палку и зачем-то пошевелил угли. Искры взметнулись к небу и погасли, не долетев даже до макушек сосен.

– С тех пор я и живу с этим, – добавил он тихо. – Знаю, что если совсем худо станет – обязательно появится столб. Или что-то вместо него. Главное – не бояться опустить ноги.

На поляне стало тихо. Только костёр потрескивал, да где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, плескалась вода.

Енисей. Он всегда рядом, даже когда ты за тысячу километров от него. Потому что такие вещи не отпускают.

Девушка в кимоно поднялась. Гитара тихо легла на траву – она положила её так бережно, как кладут спящего ребёнка.

– Я сейчас вернусь, – сказала она негромко, хотя никто не спрашивал.

И пошла к воде. Мимо сосен, мимо коряг, мимо лунного света, который лежал на песке серебряной дорогой.

Никто не окликнул её. Может быть, потому, что все смотрели на костёр, задумавшись каждый о своём. А может быть, потому, что уже догадывались: то, что сейчас случится, не для чужих глаз.

Но кое-кто всё-таки заметил. Слава поднял голову, когда девушка уже скрылась за соснами, и в глазах его снова отразилась луна.