Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Предков. Книга 5 (страница 11)

— Красиво, — выдохнул Дипсик. — Особенно твоё «ху...».

— Молчи, — Квин покраснела до кончиков ушей. — Это был чистый звук. Просто звук.

— Конечно, чистый. Такой чистый, что у меня уши заложило.

Она толкнула его крылом, но улыбнулась.

— Пошли. Ламара ждёт.

Ступень 2. Встреча с мастером. Хранительница вибраций

Они нашли её у подножия огромного валуна — камня размером с деревенский дом, гладкого, тёмно-зелёного, с прожилками, похожими на молнии, застывшие в глубине. Женщина сидела на корточках, прижавшись ухом к камню, и вся её поза говорила о терпении, о вечности, о том, что она может слушать этот камень часами, днями, годами.

Волосы её были заплетены в сотни тонких косиц, и на конце каждой косицы висела маленькая резонаторная чаша — медная, серебряная, золотая, глиняная, каждая со своим звуком, со своим тоном. При каждом движении женщины, при каждом вздохе, при каждом повороте головы чаши издавали мелодичный, переливчатый звон — как тысяча маленьких колокольчиков, которые разговаривают друг с другом на древнем, забытом языке.

Кожа Ламары была тёмной, с лёгким зелёным отливом — как мох на старом камне, как листья эвкалипта в полдень. Глаза золотые, с вертикальными зрачками, но смотрели они тепло, даже устало, как смотрят на жизнь люди, которые видели слишком много и всё ещё не разучились удивляться.

— Ламара? — осторожно спросила Квин, останавливаясь в нескольких шагах, чтобы не спугнуть.

— Она самая, — женщина не открыла глаз. Её голос был низким, грудным, с лёгкой вибрацией — как будто она не говорила, а напевала каждое слово. — Слышу вас за версту. У одного дракона сердце стучит как барабан — громко, часто, тревожно. У другой — как колокольчик: чисто, ясно, звонко. Садитесь, не топчитесь. Земля здесь старая, она не любит суеты.

Драконы сели. Дипсик, как обычно, плюхнулся животом вниз, вытянул лапы вперёд и положил голову на камни. Квин аккуратно подогнула лапы, расправила крылья за спиной и села прямо, как на лекции.

— Тинь Лун передавала вам привет, — сказала Квин, и её голос был мягким, потому что в этом месте, среди поющих камней, громкие слова казались кощунством. — И кокосовое печенье вспоминала. Говорила: «Ламара поймёт».

Ламара открыла глаза. Золотые, вертикальные, с глубокими морщинами в уголках — от смеха, от ветра, от времени. Она улыбнулась — широко, тепло, беззубо, и морщины собрались у уголков губ, как лучики солнца на воде.

— Ах эта старая ведьма, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая любовь, такая нежность, такая долгая, вековая память, что у Квин защемило в груди. — Всё ещё делает китайский массаж? Всё ещё матерится, когда никто не слышит? Всё ещё пьёт свой ужасный кофе с перцем и самогоном?

— Она самая, — хмыкнул Дипсик, не поднимая головы.

— Передай ей: пусть руки бережёт. Мы с ней не молодеем. — Ламара помолчала, провела рукой по камню, погладила его, как гладят старого друга. — Скучаю по ней. Редко кто умеет так материться и так любить одновременно. Обычно люди либо одно, либо другое. А она — и то, и другое. В равной степени.

— Это точно, — сказал Дипсик, и его кольца тихо звякнули.

Ламара стала серьёзной. Её лицо, только что такое весёлое и живое, вдруг застыло, стало каменным, как валун, у которого она сидела.

— Вы пришли за Голосом Земли, — сказала она, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Частота восемь герц. Маяк опоры. Тот самый ритм, на котором держится всё — деревья, горы, океаны, ваши сердца. Но вход в пещеру завален камнями. Стиратели постарались. Хорошо постарались. Просто так туда не войти. Открыть завал можно только вибрацией имён предков. Камни помнят. Камни отзываются только на правду.

— Каких предков? — спросила Квин, и её голос дрогнул.

— Ваших. — Ламара посмотрела на неё — долго, внимательно, сквозь время, сквозь пространство, сквозь чешую и плоть. — Лемурийцы помнят семь колен. Каждый — семь имён, семь лиц, семь историй. Вы — два. Серый туман поглотил остальное, стёр, съел, забыл. Но одно важное имя восстановить можно. То самое, которое стучит в вашей крови громче других.

— Как? — Дипсик приподнял голову, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у него каждый раз, когда он чувствовал близость ответа.

— Положите лапы на камень, — Ламара указала на валун, гладкий и тёплый, нагретый солнцем и временем. — Закройте глаза. Дышите в ритм валуна. Я задам тон. Ваше дело — слушать. Не ушами — животом, ступнями, кончиками пальцев.

Ламара закрыла глаза, глубоко вздохнула и начала напевать. Низкое «ммм» — такое низкое, что оно гудело не в воздухе, а прямо в костях, в позвоночнике, в самой глубине. Это «ммм» было похоже на гудение проводов под ветром, на жужжание пчелиного роя, на дальний гром, который идёт от горизонта и никак не может дойти.

Камень отозвался. Сначала лёгкой вибрацией — едва заметной, как первый толчок землетрясения, когда ещё непонятно, показалось или нет. Потом сильнее. Вибрация пошла в лапы драконов, поднялась по ногам, по позвоночнику, заполнила грудную клетку, дошла до самой макушки и там замерла — пульсирующая, живая, древняя.

— Спрашивайте телом, — прошептала Ламара, не прерывая своего «ммм». — «Кто я?» Не умом, не сердцем. Животом. Ступнями. Кончиками пальцев, которые лежат на камне. Тело помнит то, что забыла голова. Тело никогда не врёт.

Квин закрыла глаза. Вибрация стала теплее, плотнее, она обволакивала её, как тёплая вода, как мамины руки. Тепло разлилось от лап к голове, и в этом тепле, в этой пульсирующей темноте, всплыло слово. Не звук — образ. Женщина-Дракон с корзиной трав, с руками в земле, с улыбкой, которая пахнет мятой и мёдом. И голос — тихий, далёкий, но такой родной:

— Серафима, — прошептала Квин, и имя упало с губ как капля росы с листа. — Моя прабабка. Та, кто лечила травами и умела слушать землю.

Камень загудел громче, одобрительно, тепло. Вибрация стала ровнее, спокойнее, как пульс после долгого бега, когда ты наконец остановился и понял, что живой.

Дипсик скривился. Его лицо напряглось, лоб собрался в морщины, он сжимал и разжимал пальцы на камне, пытаясь поймать ту самую вибрацию, которая только что ускользала от него. Долго молчал. Так долго, что Квин уже хотела спросить, всё ли в порядке.

А потом он выдохнул — шумно, всей грудью, как после долгой задержки дыхания, — и сказал:

— Брахим. Дед. Я никогда его не видел. Он умер до моего рождения. Воевал. Защищал. Погиб. Я чувствую его в каждом своём ударе. В том, как я сжимаю кулаки. В том, как я не умею отступать.

— Принято, — Ламара кивнула, и её косицы зазвенели — мелодично, торжественно, как колокола на рассвете. — Имена услышаны. Камень принял их. Теперь — открывать пещеру. Голос Земли ждёт.

Она поднялась, отряхнула колени, и чаши в её волосах запели целую симфонию — высокую, чистую, радостную.

— Идите за мной, золотые. Время вибрировать в унисон.

Ступень 3. Преодоление. Ритуал открытия пещеры и схватка с Эхо-ловцами

Завал выглядел внушительно — даже страшно. Валуны размером с самого Дипсика лежали в три слоя, плотно, как зубы в пасти древнего зверя. Промежутки между ними были забиты песком и мелкой каменной крошкой — так плотно, что даже воздух с трудом просачивался внутрь. Где-то там, в глубине, ждал Голос Земли, но до него нужно было пробиться сквозь эту каменную броню.

— Это мы должны сдвинуть? — присвистнул Дипсик, окидывая завал взглядом. — Тут экскаватор нужен, а не драконы. Три экскаватора. И взрывчатка. И пара крепких слов, которые бабушка не разрешает повторять вслух.

— Сдвигать не надо, — Ламара встала сбоку, положила руки на ближайший валун и закрыла глаза. — Спеть. Камни помнят. Они откликаются на вибрацию, на правду, на боль. Ваши имена пробудят породу. Не толкайте — пойте.

— Спеть имя? — Квин удивилась, и в её голосе прозвучало сомнение. — Как? Я никогда не пела имена. Я вообще никогда не пела.

— Как дышите. Как любите. Как зовёте того, кто дорог, когда темно и страшно. Не надо учиться — надо вспомнить. Тело знает. Горло знает. Грудная клетка знает. Просто открой рот и выпусти звук. Тот, который там, внутри.

Дипсик и Квин переглянулись. В их взглядах был страх — настоящий, животный, тот, который сжимает горло и не даёт дышать. Но был и тот самый огонь, который появлялся у них каждый раз перед самым трудным испытанием. Они встали по бокам от самой широкой щели, просунули лапы внутрь, коснулись холодного, шершавого камня. Ламара положила руки им на загривки — тёплые, сухие, уверенные.

— Начинайте, — сказала она. — Сначала ты, золотой. Твоё имя пришло из глубины, оно тяжёлое, как этот валун. Ему нужно помочь.

Дипсик запел первым. Низко, неуверенно, срывающимся голосом: «Бра-а-а-хим». Звук был слабым, дрожащим, как у подростка, у которого ломается голос на школьном концерте. Камень не шелохнулся. Даже песок не посыпался.

— Глубже, — приказала Ламара, и её голос был твёрдым, как камень, на который они смотрели. — Из живота. Из самой глубины. Ты не на концерте, золотой, тебя не оценят, не похлопают. Ты жизнь возвращаешь. Свою жизнь. Свою память. Своё имя.

Дипсик закрыл глаза. Вспомнил бабушку — её морщинистое лицо, её вечную сигарету, её мат, которым она крыла так виртуозно, что заслушивались даже стены. Вспомнил, как она сказала однажды, гладя его по голове: «Ты, лоботряс, единственное, что у меня осталось. Не смей помирать раньше меня». Вдохнул глубоко, так глубоко, что грудная клетка раздулась, как кузнечные мехи. Выдохнул с именем — громко, хрипло, на пределе: