Майя Кононенко – Единоличница (страница 2)
Тамарин отец не вернулся с войны и считался пропавшим без вести. Где-то на периферии семейного мифа маячил обелиск братской могилы с бесконечными столбиками имён, а в начале восьмидесятых стали вдруг доходить слухи, не получившие, правда, никакого доказательного подтверждения, что Демьян попал в плен и выжил, а фамилию, пользуясь послевоенной неразберихой, сменил на Плужников, переписавшись русским, и что у него почти сорок лет другая семья. Незадолго до этих сплетен Тамаре приснился сон. Будто бы она, как есть пятидесятилетняя, ранней весной приезжает в их старый дом в Кривом Роге, и вся семья выходит её встречать. Мать и два брата тоже как есть, в своём нынешнем возрасте, только отец молодой, как в начале войны. И отчего-то все четверо вышли во двор босые и встали рядком под знакомым ей с детства большим абрикосовым деревом, густо покрытым цветами. И тут она замечает, что ступни у отца почерневшие, с изжелта-серыми обломанными ногтями, и пальцы все скрючены, как у глубокого старика.
Как бы там ни было, в последний раз с отцом они виделись перед отправкой на фронт, в Нижнем Тагиле, куда был эвакуирован Криворожский металлургический комбинат, на котором работал Демьян. Из семьи он ушёл ещё до войны и жил у любовницы, квартировавшей в том же бараке, но аттестат в 43-м, когда с него сняли бронь, оформил на законную супругу и детей. Три месяца спустя пришло извещение о пропаже без вести. Пенсию как за погибшего бабе Паше так и не дали, замуж она больше не вышла и вырастила одна своих троих погодков: старшую дочь и двух её братьев, любимца Вадима и нелюбимого Анатолия, единственного из детей, кто пошёл не в отца, а в неё – и жестковатым недобрым взглядом, и скрытным характером, и сухопарой, необаятельной внешностью. Сыновей ей пришлось хоронить одного за другим с разницей в десять лет – оба, сначала любимый младший, потом нелюбимый средний, умерли от рака лёгких, один в пятьдесят, другой – не дожив всего месяц до шестидесяти одного.
Илья и Тамара встретились в мае 1948 года в Кривом Роге, где оба жили – она с матерью и братьями, он, окончив с отличием семилетку, сам по себе. Ему исполнилось девятнадцать, ей ещё не было восемнадцати. Отец его до своей гибели, а лучше сказать, исчезновения, потому что о судьбе Леви Абрамовича Коханчика в доме никогда не упоминали, был метрдотелем лучшего в городе ресторана. Мать, баба Мотя, Матрёна Петровна, повар шестого разряда, после войны вышла замуж во второй раз и переехала с мужем, кадровым офицером, в Гродно по месту его службы. Тёмная шатенка в крупных изюминах бородавок, с монументальной причёской, незыблемой в тридцать, и в пятьдесят, и в семьдесят лет, судя по торжественным фотопортретам, смолоду страдала базедовой болезнью.
Ни о семье, ни о детстве, ни о военном времени Айкин дед говорить не любил. Когда донимали вопросами, то повторял раз за разом один и тот же короткий рассказ, образец столь любимого жизнью жанра трагического анекдота, про то, как бомбили поезд, и все убегали под бомбами, и незнакомый хлопчик лет четырёх-пяти вопил, упираясь и путаясь под ногами: “А я хочу через забор!” И это вот “хочу через забор” так и осталось при них – семейный пароль. Надо сказать, что фамильное чувство юмора, свойственное всем Коханчикам, обычно достигало апогея в самых опасных, грустных или безнадёжных обстоятельствах, передаваясь, как форма носа, характерный жест или локация родинок: правильный треугольник, унаследованный Тоней от матери, – тот, что годам к четырём проявился на правом плече у Айки.
С Тамариным появлением он словно вышел из темноты. Сноп желтоватого света выбрал из майских сумерек высокую, чуть узковатую в плечах мужскую фигуру – за миг до того, как, впервые приметив Илью у выхода из кино, Тамара замедлила шаг. На ней было лучшее платье, в самом деле умопомрачительное, с американской проймой и гавайскими джунглями по подолу – одна из удачных находок, выуженных матерью, заведующей складом, из груды ленд-лизовской помощи. Поводом к заминке, к слову, стало поразительное его сходство с киноартистом-дебютантом, фамилию которого она всё пыталась вспомнить, одним из отряда подпольщиков-комсомольцев[4], только, пожалуй что, этот был даже поинтереснее: ростом повыше и на носу горбинка. А главное – руки с тонкими пальцами, а у того были грубые, деревенские.
Тем временем красавец с волнистой, набок, чёлкой болтал (вероломно!) с какой-то девицей и, надо признать, прехорошенькой, как можно было убедиться в свете фонаря, о который он эдак вальяжно опёрся локтем, запустив свои длинные пальцы в кудрявые волосы. В его позе ей тоже почудилось что-то знакомое – не по кино, а иначе – так что, по привычке полагаясь на природное чутьё, она поняла совершенно определённо, что вот он и есть, её муж. Через неделю он, присмотрев у касс кинотеатра скуластенькую блондинку (клипсы под перламутр, косынка в полоску, лавандовый креп солнце-клёш на точёной фигурке), сам подошёл к ней с намерением сообщить, что фильм уже видел, он скучный, пойдёмте-ка лучше гулять, смотрите, какая погода. Принарядившись, город сиял свечами цветущих каштанов. Она для порядка немножечко посомневалась да и пошла, полная радостной убеждённости в том, что вот и начинается её новая, долгожданная, счастливая жизнь, и гуляла с ним в парке до поздней ночи, куда как дольше, чем позволяли домашние правила, за что получила от матери заслуженный нагоняй.
На четвёртый год службы Илью направили на учёбу в Ленинградскую Военную академию тыла и снабжения, а после её отличного окончания – снова на границу, только теперь на западную. Второй их ребёнок родился в Мукачеве – совсем ещё недавно европейском опрятном городке с кровлями из рыжей черепицы, разбросанными по склону горы, и открыточным замком на самой её вершине, – спустя восемь лет и пять нелегальных абортов после рождения дочери. От шестого на позднем сроке отговорила подпольная акушерка, старуха-венгерка, отказавшаяся наотрез от удвоенного гонорара. На пару с ослепшим парализованным мужем, некогда успешным психиатром, она занимала полуподвал старинного особняка неподалёку от площади Мира, в прошлом Ратушной. До войны этот дом принадлежал их семье целиком. Нынешнее жилище, бывший винный погреб, похоже было на склеп со сводчатым потолком, пропитанный насквозь запахом жавелевой воды. Комната – большая, но единственная – служила и гостиной, и спальней, и кухней, и смотровой, и операционной. Пациенток бабка принимала, отгородившись от мужа ширмой. В практическом смысле эта предосторожность была излишней, но обеспечивала некое подобие конфиденциальности.
Имя для сына в апреле 1961 года не стало предметом супружеских разногласий. Крупненького младенца назвали Юрием, и, с каждым днём улыбаясь всё шире, мальчик всё надёжнее убеждал родителей в том, что небеса оказали им исключительный знак внимания. Не в пример хрупкой Тоне, он рано развился физически, быстро сократив видимую разницу в возрасте.
Его красота ввергала в растерянность, подстрекая совсем незнакомых людей к невольным расспросам и безотчётным знакам внимания. Более тонкая, как бы осознанно сдерживаемая изнутри от слишком эффектного проявления внешность старшей сестры служила лишь фоном для его безоговорочного триумфа, оставляя достоинства Тони в тени – что, как казалось, совсем её не заботило. Обуревавший их мать дух состязания был ей не то чтобы чужд, а как будто вовсе незнаком – на посторонний взгляд, по крайней мере. Она была во всём похожа на отца, и, заодно с его служебными успехами, дочкину золотую медаль по окончании школы Тамара Демьяновна, бросившая семилетку, сочла своим собственным достижением.
Десятый класс Тоня окончила в Алма-Ате, где Илья Леонидович после Мукачева занял солидную должность в управлении Южного погранокруга. Перед выпускным, как полагается, сделали памятный фотопортрет. Он был готов через несколько дней: однотонное светлое платье из крепдешина с тоненьким кантом вдоль проймы, две родинки (слева над верхней губой и справа под нижней), стройная шейка и неуловимо узнаваемый наклон головы с пышной укладкой, занявшей у лучшего дамского мастера без малого два часа. Фотограф центрального ателье, ощутивший себя, должно быть, новоизбранным Боттичелли, взялся за дело со всем возможным старанием. Ему же суждено было остаться последним ценителем парикмахерского шедевра.
Через неделю она улетела в Москву, успела подать документы на биофак и благодаря медали с лёгкостью поступила, простодушно посвятив приёмную комиссию МГУ в свои исследовательские планы в области евгеники. Об этом направлении в науке Тоня прочла во время полёта в библиотечной брошюре начала тридцатых годов. Экзаменаторы встретили сообщение дружным хохотом, бросившим абитуриентку в яркий румянец, и после коротких этических наставлений поздравили её с заслуженной пятёркой. Научные приоритеты она наобум поменяла в пользу ихтиологии – чистой воды экспромт, как, собственно, и всё её московское предприятие, в результате которого Айка и появилась на свет.