Майя Ибрагим – Дорога пряности (страница 14)

– Увидимся у казарм на рассвете, – произносит тетушка, когда я взбираюсь в седло Бадр. – Доброй ночи тебе, Имани.

И я выезжаю в сторону ворот, чувствуя, как все нутро скручивается тайными узлами. Тетушка ждет в трепещущих тенях под кипарисом, провожая меня взглядом.

8

Ночная прохлада загнала большинство людей в дома. Я скачу на лошади по мягко освещенным мощеным улицам, и компанию мне составляет лишь спутанный клубок мыслей. То, что теперь душа Кайна привязана к моему кинжалу, открыло мне его чувства – неизбежное следствие запретного ритуала, – и я должна была держаться от этого демона подальше, но вместо этого нырнула в ощущения с головой, несомненно разделяя с ним и свои собственные. Я притянула нас ближе.

Таинственные слова тетушки лишь подпитывают беспокойство. Ее загадки кружат в голове, умоляя их разгадать, а хрустальный фиал кажется тяжелой ношей. Тетушка рассталась бы с ним, только если посчитала бы, что он мне точно понадобится… что я могу заплутать. И мне странным образом кажется, будто я уже заблудилась.

Я добираюсь домой путем подлиннее в надежде, что тишина улиц поможет унять взвинченный разум. Калия словно явилась прямиком из грез. Внешне здесь не жалеют роскоши: золото, серебро, радуга драгоценных камней усыпают алебастровые статуи, богато украшенные арки, колонны. Камни мостовой идеально ровно обтесаны и уложены один к одному, здания, возведенные из твердого песчаника и мрамора, не тронуты временем. В переулках благоухает ладанными деревьями, в фонтанах течет чистейшая, доступная всем вода. Эти блага воплощены лишь потому, что Великий дух одарил нас мисрой. Блага, которые я до этого дня по-настоящему не ценила.

Я никогда прежде не растворялась в покое своего дома. И теперь, накануне отъезда из этого оазиса, я стараюсь наверстать упущенное. Проезжаю мимо школы, которую посещала в детстве, мимо книжной лавки, куда я водила Амиру, лечебницу, где Афиру вправляли вывихнутое после падения с Раада плечо; мимо прекрасного сада, где мы праздновали двенадцатый день рождения Амиры.

Поднимаюсь на холм, откуда открывается вид на усеянное огнями кладбище. Впервые за год оказываюсь к нему настолько близко. Я даже не пошла на похороны Афира, не сумела заставить себя взглянуть на стену, где высечено его имя, и признать, что его действительно больше нет. Я осталась дома, притворившись больной, но была рядом позже, когда баба закрыл дверь в его спальню. Прижавшись к стене коридора, с бьющимся у самого горла сердцем, я наблюдала, как медленно исчезают теплые ленты солнечного света, который окрашивал спальню брата разморенным, топленым желтым. Чувствовала, как весь коридор – и я вместе с ним – погружается в холодную тень. Я почти ждала, что Афир появится, остановит дверь ладонью, с ухмылкой пояснит, что все это лишь недоразумение. Что он был здесь все это время, просто разыграл очередную шутку. Но дверь захлопнулась, неотвратимо, словно это был склеп, и я осталась в темноте. Ее стук до сих пор звучит у меня в ушах, даже сейчас, бессонными ночами, или когда я на вылазке и Сахир окутан тишиной. Он меня преследует. И я все не могу заставить себя спуститься к погребальной стене, хотя, возможно, это уже не имеет значения. Если мне удастся вернуть Афира домой, мы пойдем туда вместе и сотрем его имя. И тогда все вновь станет как прежде. Дверь в его комнату распахнется, и теплый солнечный свет омоет коридор, дом и нас.

Ворота в наш большой каменный особняк не заперты. Я оставляю Бадр в конюшне и подхожу к двери, но далеко не сразу набираюсь смелости войти. Дома все как я и ожидала: в медной урне горят благовония, на столике мерцает фонарь, а родители пылко спорят. Когда я снимаю плащ и ботинки, громкие звуки во дворе стихают, и в дверях появляется мама.

– Ну наконец-то ты дома.

Из-за темных волос и глаз маму и тетушку часто принимают за близняшек. Зато по характеру они полные противоположности: там, где тетушка витает в мыслях, мама твердо стоит ногами на земле. Тетушка испытывает самые загадочные глубины мисры, а мама исследует и описывает, как волшебство изменило повседневную жизнь Сахира. И пусть я обычно нахожу их внешнее сходство отрадным, если не сказать забавным, сейчас оно выбивает меня из колеи. Мне вспоминается тетушкин фиал и загадочные слова, а мама ведет себя еще более странно, чем тетушка: она выходит на свет фонаря, и я понимаю, что она плакала.

– Мама, ты в порядке?

Она заключает меня в крепкие объятия. Все мое нутро сжимается еще больнее.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Пожалуйста, скажи мне.

– Я запрещаю, – хрипло произносит мама. – Никаких больше вылазок. Ты сделала уже достаточно, Имани.

Я знаю, что она имеет в виду Щиты, но не понимаю, что ее сейчас подстегнуло. Изначально и мама, и папа поддерживали мое решение, но после исчезновения Афира мама стала этому противиться. Я однажды подслушала, как она говорите тетушке, что потеря ребенка заставила ее переменить мнение и потерю еще одного она не переживет. Баба, с другой стороны, всегда меня поощряет. Мои подвиги как Грозы джиннов стали неотъемлемой частью его субботних утренних бесед у брадобрея и в кофейне, он рассказывает всем и вся обо мне, и благодаря славе нашего рода люди с великой радостью внемлют. Здесь мои родители совсем разные. Баба открыто признает «смерть» сына ошеломляющей трагедией, какой та и была. Мама же молчит на эту тему и плачет, лишь когда уверена, что все спят или что никто не видит. Баба вообще не плачет, но иногда я замечаю, как он глядит вдаль и, как мне кажется, вспоминает своего золотого мальчика, все то время, которое они проводили вместе, молились, охотились, трудились в саду, взращивали лошадей, курили шишу и обсуждали политику. Гадает, куда же подевался его сын и когда же все пошло наперекосяк. Он вот-вот узнает.

Шмыгая носом, мама тащит меня через дверь во внутренний двор. Наш дом возведен в сахирской традиции, в нем мало окон, выходящих на улицу. Вместо этого он будто бы сворачивается вокруг двора, своего сердца. Здесь, в беседке, мы принимаем гостей, здесь, из колодца у выложенного плиткой фонтана, мы набираем свежую воду, здесь мы завтракаем за большим столом среди каменных арок и цитрусовых деревьев, которые посадили, еще когда мать теты была маленькой.

За столом сидят двое. Тета, мамина мать, миниатюрная женщина, что смотрит на меня такими же теплыми, карими глазами, как у Афира. И баба – грудь колесом, смуглая кожа, совсем потемневшая от сахирского солнца, под которым он гоняет лошадей, и страшный шрам под глазом, который он получил от птицы сокольничего еще мальчиком, – само воплощение силы. Симсим, наш пес, дремлет калачиком у ног бабы, но приподнимает ухо, когда тот встает меня поприветствовать.

Приближаюсь, и сердце колотится в груди сильнее. Белки глаз отца пронизаны красным – он тоже плакал.

– Что происходит, баба? – спрашиваю я, хотя чутье уже заставляет меня оглядеть двор в поисках тени Амиры.

Замечаю ее у окна на втором этаже, сестра смотрит на меня сверху вниз, но на ее лице нет ни ухмылки, ни хмуро сведенных бровей. «Почему?» – хочу крикнуть ей я. Она с готовностью нарушила мой приказ сохранить все в тайне. Страшусь узнать, какие подробности она раскрыла нашим родителям… упомянула ли Кайна.

– Я должен услышать все из твоих уст. – Баба поднимает густые брови домиком, светло-карие глаза ищут ответ в моих. – Королевство за Песками… и Афир… это правда?

Двор неподвижен, словно картина. Мама стоит у фонтана, в морщинистых пальцах теты замерли четки. Я смотрю на бабу, и все во мне резко сжимается. Я бросаюсь вперед, падаю в его распростертые объятия.

– Да, баба, все правда.

Мама прячет лицо в ладонях, подернутые дымкой глаза теты устремляются к звездам, и она возносит им безмолвную благодарную молитву. К моему удивлению, баба громко и победоносно смеется, прижимая меня к своей широкой груди.

– Мой могучий мальчик жив! И моя храбрая дочь нам его вернет!

Он целует меня в лоб, но радостному мгновению суждено тут же оборваться.

– Ничего подобного Имани не сделает. – Мама берет со стола кувшин с водой и мятой, наполняет стакан и сует его мне в руки. – Эти проклятые земли не отнимут у меня еще одного ребенка.

Я стою между родителями, крошечными глотками потягиваю воду, хотя в горле совсем пересохло. Просто вбила себе в голову глупость, мол, если буду слишком занята стаканом, они не смогут втянуть меня в свой спор.

– Захра, прошу тебя, – говорит баба, шагая за ней, когда она принимается накрывать на стол. – Кто же еще, как не Имани?

– Кто угодно. Имани – дитя…

– Она Щит.

Мама грохает о стол тарелкой, сотрясая его и чуть не опрокидывая кувшин.

– Да, и мне уже само по себе невыносимо, что она рискует жизнью и сражается на бесконечной войне, пока остальные бездельничают, вместо того чтобы выяснить, почему чудовища все прибывают, почему воды иссякают! Она не вступит в очередную бессмысленную войну. Я позабочусь, чтобы моя безответственная сестра и этот болван, зовущий себя великим заимом, отправили лучших Клинков спасать нашего сына из передряги, в которую они же его и втянули.

– Полно тебе, – умоляет баба, сжимая пальцы щепотью. – То, что пошлют незнакомца, а не сестру Атира, позор. Что скажут люди?