Майя Гельфанд – Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее (страница 8)
– А что для вас «синяя птица»?
– Это что-то, что нельзя определить, объяснить. Оно не вмещается в наши слова.
– Это Б-г?
– Б-г это всё. Б-г это душа. Это самое главное, это и есть жизнь. И пока мы живы, мы должны жить и в то же время пытаться думать о то, что выше нас.
Так как Моше человек глубоко верующий, я не решилась угостить его свои праздничным десертом. Но с удовольствием поделюсь с вами рецептом шоколадного бисквита брауниз.
Шоколадный брауниз
Ингредиенты:
– 100 гр. масла
– 180 гр. черного шоколада
– 200 гр. сахара
– 3 яйца
– 140 гр. муки
– 35 гр. какао
– 2 гр. соли
Способ приготовления:
Растопить масло и поместить в чашу миксера. Добавить черный шоколад. По одному добавить яйца, перемешивая на низкой скорости.
Отдельно смешать и просеять все сухие ингредиенты, постепенно добавить в чашу миксера. Хорошо перемешать до загустения.
Выложить тесто на пекарскую бумагу и запекать при температуре 150 градусов в течение 35 минут.
Эдуард Кузнецов. История одного побега
Это письмо написали когда-то люди, доведенные до отчаяния, которые решили угнать самолет для того, чтобы покинуть ненавистный СССР. Эти люди, которые сознательно шли на риск быть убитыми в воздухе или расстрелянными на земле, не побоялись выступить против всемогущего КГБ, заявить о своих убеждениях, пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы чувствовать себя свободными людьми. Мой сегодняшний собеседник – организатор знаменитого «самолетного дела» Эдуард Кузнецов.
– Эдуард Самойлович, вы легендарная личность с уникальной судьбой.
– Что есть, то есть.
– То, что вы пережили, хватит на три, а то и на пять жизней. Благодаря вашему знаменитому «самолетному делу» пал железный занавес, и миллионы людей получили возможность выехать из Советского Союза. Как вы думаете, шестнадцать лет вашей жизни, которые вы провели в лагерях, того стоили?
– Понимаете, когда сидишь, то результат неизвестен. Ведь я не знал, чем это закончится. Мне могли добавить срок, могли вообще убить. Поэтому в период отсидки на такой вопрос ответить было бы невозможно. Но по истечение срока и видя результаты, конечно, я могу сказать, что это того стоило. Например, мой подельник Юра Федоров, который получил пятнадцать лет, а отсидел в общей сложности восемнадцать с половиной, сказал мне: «Я благодарен тебе за то, что ты втянул меня в эту авантюру. Моя жизнь наполнилась смыслом, и я знаю, что не зря ее прожил!».
– То есть эти шестнадцать лет даром не прошли?
– Нет, конечно. Потому что я сидел за дело. Уже в 90-х годах меня хотели включить в список реабилитированных политзаключенных. Я тогда категорически отказался. В отличие от тех, кто служил Советской власти и коммунистической партии и их посадили ни за что, я действительно боролся. Я не хочу, чтобы меня реабилитировали. Я горжусь тем, что я был политзаключенным.
– Вы же были очень успешным молодым человеком. Поступили в МГУ, на философский факультет. Вы могли прекрасно его окончить, потом устроиться на работу и вполне себе процветать. Вместо этого вас уже на втором курсе осудили на семь лет за антисоветскую пропаганду. Что вы там такого антисоветского напропагандировали?
– Я очень быстро разочаровался в философском факультете, потому что там изучали не Канта и Гегеля, а Маркса и Ленина. Я был активным участником знаменитых митингов на Маяковке, я издавал журнал «Феникс», описывал бунты, которые в то время происходили, потом переправлял эти записи на Запад. В общем, я много чего антисоветского сделал.
– Вы настолько ненавидели советскую власть?
– Настолько. Еще со школьных времен.
– Откуда такая ненависть?
– А что вы думаете, ее не за что было ненавидеть?
– Было, конечно. Но многие люди как-то привыкали, устраивались, вступали в партию, строили карьеру.
– Я не знаю, может, пружина в ж-пе у меня была? Еврейские гены? Хрен его знает, ненавидел и все. Я еще в школе подшутил: «Что над нам вверх ногами?»
– И что?
– «Чекисты, повешенные в Венгрии».
– Смешная шутка.
– Естественно, это сразу дошло до руководства, меня вызвали к директору. В кабинете у директора сидел мрачный человек с квадратными плечами, явно из ГБ. Они пытались меня раскрутить, но я не раскололся. Этот эпизод попал в мою характеристику, естественно. А когда я решил бежать из Советского Союза, то у моего дядьки-алкаша был собутыльник, лейтенант из военкомата. Я с ними выпивал и как-то задал такой вопрос, нельзя ли мне пойти служить куда-нибудь в Польшу или Германию. Я, естественно, собирался оттуда бежать. И этот собутыльник мне сказал: «Я тебе дам знать, когда будет набор». И через какое-то время действительно сообщил, и я добровольцем пошел служить в советскую армию. И вдруг, вопреки моим ожиданиям, меня останавливают, отзывают из общего ряда и отправляют домой. Я поймал этого лейтенанта, спрашиваю: «В чем дело?» А он мне отвечает: «Напротив твоей фамилии стоит галочка: заграницу нельзя». И я поехал служить в Приволжский военный округ. Так я вместо свободы оказался в советской армии.
– Эдуард Самойлович, вот я пытаюсь понять. Ведь ваш отец умер, когда вам было два года. Вы его совсем не знали. Мама вас воспитывала одна.
– Ну, если это можно назвать воспитанием… Меня улица воспитывала.
– У вас ведь не было личной истории взаимоотношений с властью. В семье у вас никого не репрессировали, не уничтожили. Тогда отчего такое неприятие?
– Я не мог там жить. Другие хлопали – а я ухмылялся.
– Песню про Родину пели?
– Никогда.
– Когда Сталин умер, плакали?
– Ни в коем случае. Я не понимал тогда, почему я не плакал, просто не мог тогда сформулировать свои мысли. Вот знал, что я плакать не буду.
– Мама не пыталась вас отговорить от этого вольнодумства?
– Нет, мама была абсолютно аполитичным человеком, напуганной жизнью. Я был очень самостоятельным и никого не слушал. Я занимался спортом, рос во дворе, где был в большом авторитете.
– А страха не было?
– Ну как же не было! Только у больных нет страха. Но меня бесило все, что я видел вокруг, я мечтал из этого выбраться. Я знал, что жизни у меня там нет и не будет, я хотел любой ценой вырваться. Меня тошнило. Иногда человек поступает не так, как ему выгодно, а как подсказывает его внутренний голос, жар в груди, который невозможно терпеть. Тогда человек действует вопреки своему благополучию, своему будущему. Вот, почитайте Достоевского, «Записки из подполья». Я как раз сейчас перечитываю. Там описывается психика человека, он объясняет, почему человек поступает вопреки своему благу. Понимаете, своеволие важнее представления о собственном благополучии.
– Что вы имеете в виду?
– То, что идет вопреки логики и соображениям о так называемом благополучии. К черту это благополучие, потому что есть что-то важнее, что-то больше, что-то, что сидит внутри и горит, и требует от тебя немедленных действий. Своеволие – это доказательство себя как личности. Те, у кого оно не проявляется, представляют из себя не людей, а толпу.
– Вы не хотели быть частью толпы.
– Нет, не хотел. Меня с ранней юности толкал какой-то инстинкт.
– Инстинкт идти против толпы?
– Да.
– Даже если это опасно?
– Да.
– То есть вы нарывались, провоцировали власти?
– В известном смысле, да.
– Вы понимали, что вас посадят?
– Конечно. Но тут еще был элемент жертвенности. Я понимал, что если я выбрал этот путь, то арест неизбежен.