Майя Филатова – Забытый человек. 23 рассказа авторов мастер-курса Анны Гутиевой (страница 11)

Пока я не стала старухой седой. Я б тут же ушла от тебя под венец, Узнала бы счастье, любовь и покой. А ты только нервы мне день ото дня Изводишь бездельем и ленью своей. Уж лучше одной, чем такая «семья». Ушла бы, да жалко невинных детей. Устала тебе каждый день повторять: Квартира нужна, а не это «купе». Но ты ничего не готов предпринять, Что есть – и за то благодарен судьбе. Нет сил и нет слов мне бороться с тобой. Как будто со стенкою я говорю. Как только твоею я стала женой?! Как смел ты сказать мне когда-то: «Люблю»?! – Слова этой песни, как музыка мне. Я с ними сроднился, и я к ним привык. Я слышу их всюду, порою во сне Мне кто-то поет, что, мол, я не мужик. День свадьбы тебе как поминки и боль. Ты пой, если это тебе по душе, О счастье, надеждах, загубленных мной, О так и не сбывшейся светлой мечте. Ты пой, но при этом, прошу, не сердись, Что в искренность слов я не верю твоих. Я знаю, нелегкая выпала жизнь, Связав наши судьбы в одну для двоих. Я знаю, что сил не хватает порой, Что многое нужно и многого нет, Что муж твой не гений, совсем не герой… Но я помолчу, если можно, в ответ. Ты пой, если песня тебе по душе. А я потерплю – это мне не впервой. Веками об этом поют для мужей. Так пой же и ты мне, любимая, пой! Конечно, приятнее было бы мне, Когда бы иные слова ты нашла. Но, видимо, рано и в жизни моей Пора эта просто еще не пришла. Но я и сейчас не ропщу ни о чем, Завидна и радостна доля моя — И в будни, и в праздники, ночью и днем Любимая песню поет для меня!

Артур Каджар

Ангел

Бабушка распахнула шторы и проворчала:

– Сколько можно спать, день давно на дворе!

Утреннее летнее солнце ворвалось через щели в зеленых деревянных ставнях, широкими теплыми полосами освещая пляшущие пылинки в воздухе. Комната, в которой спали я, младшая сестренка и две двоюродные сестры, отделялась от гостиной белой застекленной панельной перегородкой.

Сестры были младше меня, я только-только вступал в подростковый возраст, очень сильно вымахал за последний год, обогнав сверстников и остро ощущая чрезмерную худобу и неуклюжесть.

Бабушка намазала бутерброды маслом и медом, мне – без меда, у меня болел коренной зуб слева.

– Доедайте и марш за водой, по десять раз каждый. Мыть вас буду.

Я сказал, что не хочу сегодня мыться, и разозлил бабушку.

– Это еще что такое? Думаешь, вымахал и можешь свои порядки устанавливать? – прикрикнула она. – Мыться не будете – вши заведутся, и что я вашим родителям скажу?

– Как будто мы в детском саду, – буркнул я в ответ, но все равно как миленький потащился вниз за ведрами.

Деревянная лестница со второго этажа двумя пролетами спускалась в центр сада, по периметру обложенного каменной кладкой. Во дворе с раннего утра до захода солнца слышалось кудахтанье беспокойных кур и гудение пчел.

На первом этаже двухэтажного дома была тихая и полупустая комната со старым диваном и сундуком, набитым дядиными книгами. В жаркие дневные часы больше всего я любил, завалившись на диван, читать. И сейчас я глянул с тоской на недочитанную книгу, но на крыльце стояла готовая батарея ведер и бидонов разных размеров, которые бабушка выдавала нам согласно возрасту, и о чтении пришлось на время позабыть

– Десять раз, – крикнула сверху бабушка, – буду считать!

Улочка, обсаженная тополями, делала крюк и заканчивалась у старой церкви из темного замшелого туфа. Тут же был и единственный на все село родник, который бил сильной струей из бронзового наконечника, торчащего из полуразбитого хачкара. Вода набиралась в длинную поилку, возле толпились вперемешку куры, гуси и воробьи.

Здесь было место встреч деревенских женщин, которые не торопились расходиться, судача о новостях, знакомых, погоде – обо всем вперемешку. У входа в церковь на плоских, нагретых солнцем камнях всегда сидели несколько старушек в платочках. Шум, гам, смех женщин, кудахтанье кур, колокольный перезвон – эти звуки примешивались к шуму воды из родника, которая била так мощно, что ведро заполнялось буквально за несколько секунд и нужно было изловчиться, чтобы не обрызгаться при этом.

На пятом по счету походе за водой, когда я наполнял и отдавал сестрам их ведерки и бидончики, я увидел позади в очереди высокую девочку, явно не деревенскую, одетую по городской моде и в слишком короткой по деревенским меркам синей юбке. Она весело смеялась и говорила о чем-то с другой девочкой, смуглолицей толстушкой в длинном сарафане.

Перед тем как заполнить свои ведра, я пропустил стоявшую сзади женщину с бидоном в одной руке и младенцем в другой, а затем и подружку-толстушку. В итоге оказался рядом с высокой девочкой, и чем больше я на нее смотрел, тем больше она мне нравилась. Она оказалась одного роста со мной, большеглазая, с немного круглыми щеками и черными вьющимися волосами до плеч. На шее блестел медальон.

Незнакомка смело улыбнулась, и на щеке появилась ямочка. Точно такая же имелась и у меня, из-за чего я старался поменьше улыбаться. Я вдруг увидел себя со стороны – худой неуклюжий мальчишка, с ободранными коленками, пропустил свою очередь, чтобы таращиться на красивую взрослую девушку-старшеклассницу.

Но в этой улыбке незнакомки и ясном искрящемся взгляде мне почудилось, что я ей понравился и она одобряет мою уловку. Никому я так долго не смотрел в глаза и продолжал бы смотреть, если бы она не рассмеялась:

– Ну, чего ждешь? Наливай.

Я моргнул, проглотил слова и жестом показал ей, что уступаю. За моей спиной кто-то недовольно заворчал.

На обратном пути я чувствовал, что лицо у меня горит, оставшиеся походы к роднику пролетели незаметно. Каждый раз, огибая церковь, я искал глазами в толпе у родника белую блузку и синюю юбку, но, видимо, в том доме, куда она приехала погостить, сегодня был не банный день.