Майя Фабер – Симбиоз. Моя чужая вина (страница 38)
— Родственную?
— Оба сделаны из одного закона. Только один лишает имени, другой — будущего.
— Красиво придумали ваши законники.
— Они многое умели.
Артарион говорил спокойно, но у виска у него выступила влага. Не от тепла. От боли.
— Вы должны были сказать, что занятие навредит вам.
— Я сказал, что метка может ухудшиться.
— “Может” — это когда не уверен. Вы были уверены.
Он не ответил.
Элина сжала кулаки.
— Это нарушение сделки.
— Да.
Простое признание разозлило сильнее.
— И что теперь? Вы так и будете соглашаться со всем, пока я не устану обвинять?
— Если обвинения справедливы — вероятно.
— Невыносимый человек.
— Довольно часто.
Он с трудом выпрямился. Элина заметила движение — едва заметное, но важное. Он собирался уйти, пока боль не стала видна сильнее.
Она не позволила бы.
— Покажите.
— Нет.
— Тогда я позову Миру громче Ренна.
— Это детская угроза.
— Зато действенная.
Он посмотрел на неё с раздражением.
Живым. Настоящим. Лучше, чем это каменное терпение боли.
— Ты плохо стоишь на ногах, — сказал он.
— А вы плохо умираете молча. Мы оба сегодня не в форме.
На этот раз он всё-таки усмехнулся. Мало, устало, но усмехнулся.
Мира появилась на галерее через несколько мгновений, запыхавшаяся и злая.
— Я просила одну вещь. Одну. Не лезть на лестницы и не умирать по углам. И что я вижу? Оба решили выполнить каждый свою половину запрета.
— Я не умираю, — сказал Артарион.
— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-нибудь новое?
Мира схватила его за запястье, проверила пульс, потом резко развернула к свету.
— В лазарет.
— Нет.
— В лазарет, иначе я распоряжусь, чтобы тебя перенесли. Мне всё равно, как это будет выглядеть перед гарнизоном.
— Мира.
— Не рычи на женщину, которая знает, какие травы делают мужчину временно послушным.
Ренн, стоявший за её спиной, смотрел в сторону с видом человека, который очень старается не участвовать и всё равно всё запомнит.
Элина неожиданно сказала:
— Он нарушил сделку.
Мира замерла.
Артарион медленно повернул голову.
— Элина.
— Вы знали, что занятие почти наверняка ухудшит проклятие, и не сказали прямо. Вы назвали это “может”. Это не правда, а удобная щель рядом с ней.
На лице Миры появилось странное удовлетворение.
— Хорошая формулировка. Запомню для пациентов.
Артарион молчал долго.
Снизу доносился шум двора, стук топора, крики детей. На галерее было холодно. Ветер тянул за рукава, будто хотел поскорее вынести этот разговор со стены.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я нарушил.
— И?
— Больше не повторится.
— Этого мало.
Он кивнул.
— С сегодняшнего дня любые занятия с Пепельной памятью проходят только после того, как ты узнаешь возможную цену для себя, для меня и для крепости. Если цена неизвестна — я говорю, что она неизвестна, а не прячу её в аккуратном слове.
Элина слушала внимательно.
— И это будет записано.
— Да.
— У Миры.
— Разумеется, — сказала Мира. — У меня все самые здравые бумаги, потому что только я здесь умею не героически истекать кровью над важными документами.
Артарион прикрыл глаза. Боль, кажется, стала сильнее.
Элина вдруг вспомнила его руку поверх её запястья, когда она не могла оторваться от мостовой пыли. Если бы он не коснулся, она не знала, где бы закончилась Агна и началась Элина.
— А теперь, — сказала она, — идите в лазарет.
Он открыл глаза.