Майя Фабер – Симбиоз. Моя чужая вина (страница 32)
Артарион остановился.
Элина заметила.
— Продолжайте.
— Не всё, что оставляет след, нужно трогать в первый день.
— Я не фарфоровая.
— Нет. Но после прошлой ночи ты держишься на злости, усталости и Мирином настое.
— Хороший состав, — сказала Мира. — Многие крепости на нём стоят.
Элина отодвинула миску.
— Значит, первое испытание я прошла? Почувствовала завтрак.
— Не испытание, — сказал Артарион. — Настройка.
— Мне не нравится это слово.
— Мне тоже. Но подходящего лучше нет.
Он взял кожаный мешочек.
Вот теперь Мира не шутила. Она подошла к столу и встала рядом с Элиной, так близко, что та ощутила запах лекарственных трав от её рукавов.
Артарион развязал мешочек.
На стол высыпалась щепотка тёмно-серой пыли. Не такой, как в миске. Эта была тяжелее, плотнее, будто в ней оставалась влага, хотя выглядела сухой.
— Откуда? — спросила Элина.
— С казённого моста.
Пальцы сами сжались.
Старый мост. Снег. Холодный камень. Серая пыль на ладони, сложившаяся в её имя.
— Вы собрали её ночью?
— Ренн утром.
— Зачем?
— Чтобы понять, знак пришёл от тебя или от места.
Элина посмотрела на тёмную пыль.
— И что будет, если от места?
— Тогда мост придётся снести.
— А если от меня?
— Тогда мост всё равно стоит снести, — сказала Мира. — Просто сначала мы переживём твои обмороки.
— Я не собираюсь падать в обморок.
— Никто не собирается. Это и делает обмороки такими самоуверенными.
Элина медленно поднесла руку к пыли.
На этот раз холод пришёл до касания.
Не снаружи. Изнутри. Будто в костях вдруг вспомнился снег. Она остановилась на расстоянии пальца.
— Уже?
— Да.
Артарион подошёл ближе.
— Не продолжай, если не хочешь.
В этих словах не было вызова. Поэтому отступить стало возможно. И именно поэтому Элина не отступила.
Она коснулась пыли.
Сначала ничего не было, кроме холода.
Потом кожа на пальцах занемела. Не от мороза, а от чужой неподвижности. Элина перестала чувствовать стол под локтем, стул под собой, собственное дыхание. Вместо этого пришло ощущение верёвки на запястьях.
Не видение.
Не сон.
Просто тело вдруг знало: руки связаны за спиной. Верёвка мокрая. Узел давит на кость. Левый сапог потерян. Правый режет пятку. На языке кровь от прикушенной щеки. Кто-то впереди плачет, но не она. Она не плачет. Ей шестнадцать, нет, сорок, нет, возраст не держится. Камень под коленями. Мост. Люди смотрят сверху вниз. Не лица — подолы, сапоги, кольца на пальцах.
Элина резко вдохнула, но воздух не вошёл.
Пыль на столе начала двигаться.
Не сама. От её пальца. От дрожи кожи. Серые крупинки потянулись к ногтю, затем рассыпались по столу неровной линией.
А.
Потом ещё одна.
Г.
Мира схватила её за плечо.
— Элина.
Она слышала. Но далеко.
На столе проступало имя.
Агна.
Буквы выходили кривыми, будто их писали пальцем по мокрому камню.
В горле Элины застрял чужой хрип. Она попыталась убрать руку, но пальцы не слушались. Не потому, что их держал пепел. Потому что тело не понимало, где его собственная воля, а где след той женщины с моста, которой когда-то не дали развязать верёвку.
Артарион оказался рядом.
— Элина, смотри на меня.
Она не могла.
Перед глазами не было лиц. Только снег. Сапоги. Кольца. Верёвка.
— Элина.
Его рука легла поверх её запястья.
Кожа вспыхнула жаром.