Майн Рид – Жена - девочка (страница 57)

— Папа, прости меня! Прости меня! — только и сумела выговорить она, не в силах остановить рыдания.

— Скажи мне, — произнес он, не отвечая на это страстное обращение. — Есть что-то, что я хотел бы еще узнать. Ты говорила с… с капитаном Майнардом… вчера вечером, после…

— После чего, папа?

— После того, как ты рассталась с ним там, под деревом?

— Нет, папа, я не говорила с ним.

— Но ты ведь написала ему?

Щеки Бланш Вернон, побледневшие от рыданий, внезапно вновь обрели ярко-пунцовую окраску. Это особенно контрастировало с ее синими глазами, все еще блестевшими от слез.

Сначала это было несогласие и обида за любимого. Теперь это была краска стыда. То, что слышал ее отец под кедром, хоть и было грехом, но она не считала себя за него ответственной. Она всего лишь действовала по велению своего невинного сердца, увлеченного самой благородной из природных страстей.

Но то, что она сделала потом, и что открылось теперь, — было поступком, который она могла контролировать. Она сознавала свою вину, заключавшуюся в непослушании. Она не пыталась отрицать это. Она лишь медлила с ответом, потому что вопрос застал ее врасплох.

— Ты написала ему записку? — сказал отец, слегка изменив форму вопроса.

— Да, написала.

— Я не буду выпытывать, что именно ты ему написала. Зная твою искренность, моя доченька, я уверен, что ты бы мне рассказала. Я только прошу, чтобы ты обещала мне не писать ему больше.

— О папа!

— Обещай мне, что ты больше не будешь ни писать ему, ни видеться с ним.

— О папа!

— Я настаиваю на этом. Но не властью, которую я имею над тобой. Я не верю в силу авторитета родительской власти. Я прошу этого для твоей же пользы. Я прошу этого у тебя на коленях, как твой отец, как твой самый дорогой человек. Очень прошу, моя девочка, сделай это, я знаю твой благородный характер и уверен, что если ты дашь мне слово, ты сдержишь его. Обещай мне, что ты не будешь больше ни писать ему, ни видеться с ним!

И снова девочка судорожно зарыдала. Ее отец — ее гордый отец — у нее на коленях просит об одолжении! Неудивительно, что она снова заплакала.

А с другой стороны — мысль о том, что одним-единственным словом она оборвет связь с человеком, которого любила, — человеком, который спас ей жизнь, и сделает после этого себя навеки несчастной!

Неудивительно, что она колебалась. Неудивительно, что какое-то время ее сердце разрывалось между дочерней привязанностью и любовью — между родителем и любимым!

— Дорогое, дорогое мое дитя! — продолжал уговаривать ее отец умоляющим, нежным голосом. — Обещай мне, что ты никогда не будешь знаться с ним — по крайней мере, без моего разрешения.

Неужели этот тон повлиял на ее решение? Или та робкая надежда, которая блеснула в последних словах отца?

Так или иначе, но она дала обещание, хотя ее сердце разрывалось при этом на части.

Дружба между Кошутом и капитаном Майнардом была необычной. Она возникла не благодаря случайному знакомству, а исключительно благодаря обстоятельствам, вызвавшим взаимное уважение и восхищение.

В Майнарде прославленный венгр видел человека, подобного себе — сердце и душу, преданные идеалам свободы.

Правда, он пока мало что успел сделать для этих идеалов. Но это никак не принижало его помыслов, возвышенных и бесстрашных. Кошут знал, что Майнард готов будет в трудную минуту пожать ему руку и поднять меч в его защиту. Опоздав на поле битвы, Майнард защитил своего друга пером, в самую тяжелую минуту его изгнания, когда прочие стояли в стороне.

В Кошуте Майнард признавал одного из выдающихся людей в мире — великого в делах и помыслах, воистину посланного человечеству свыше.

Что касается характера Кошута, то можно было воочию убедиться в неверности известной пословицы: «Чем ближе знаешь, тем меньше почитаешь». Как и большинство пословиц, она относится к обычным людям и вещам. Совсем не так с действительно великими людьми.

Для своего собственного камердинера Кошут был героем. И намного большим он был в глазах друга. Чем больше Майнард сближался с ним, чем более близкими становились их отношения, тем больше Майнард восхищался им.

Он не только восхищался Кошутом, он любил его крепкой дружеской любовью и готов был оказать услугу, совместимую с честью.

Кошут, однако, был не из тех, кто потребует поступиться честью.

Майнард был свидетелем того, какие муки тот испытывал в изгнании, и сочувствовал ему как сын и брат. Майнард возмущался подлым приемом, который ему оказывали люди, хваставшиеся своим гостеприимством!

Его негодование достигло предела, когда в один из дней Кошут, находясь в своем кабинете, указал на противоположный дом и сказал Майнарду, что в этом доме обитают шпионы.

— Шпионы! Какие еще шпионы?

— Политические шпионы, я полагаю, — так мы можем их назвать.

— Мой дорогой губернатор, вы ошибаетесь! В Англии нет такой вещи — политического шпионажа. Если допустить на мгновение, что такое возможно, — об этом сразу бы стало известно в английском обществе.

Однако именно Майнард здесь ошибался. Он все еще наивно верил в то, чем гордились англичане.

Политические шпионы все же были, хотя в это время они только начали появляться, и к их услугам прибегали пока еще очень редко. Эра шпионов пришла позже, и благодаря согласию Джона Буля этим людям был дан зеленый свет — если только из-за них не будут увеличены налоги на пиво.

— Не знаю, — сказал экс-правитель, — там ли они сейчас. Подойдите сюда, поближе к окну, и я покажу вам одного из них.

Майнард подошел к Кошуту, стоявшему возле окна.

— Вы должны спрятаться за занавеску — если не желаете, чтобы вас узнали.

— Почему я должен опасаться этого?

— Дорогой мой капитан, это ваша страна. Посещение меня может скомпрометировать вас. Вы наживете себе влиятельных врагов.

— Они и так у меня есть, — все и без того знают меня как вашего друга.

— Но не знают вас как моего защитника. Не все знают вас как революционера и заговорщика — такого, каким «Таймс» описывает меня.

— Ха! Ха! Ха! — засмеялся избранник немецкого революционного комитета. — Это последнее, что меня волнует. Заговорщик! Я бы гордился этим званием. Где же этот дорогой наш шпион?

Спросив это, он подошел к окну, не скрываясь за занавесью.

— Посмотрите внимательно вот на то окно на втором этаже, — направил его взгляд Кошут, — в доме напротив — первое окно от угла. Видите там что-нибудь?

— Нет, там жалюзи.

— Но створки раздвинуты. Вы не видите ничего за ними? Я хорошо вижу. Эти негодяи не так хитры. Они забывают о том, что свет, который идет изнутри, позволяет мне наблюдать за их движениями.

— Ах! — сказал Майнард, внимательно вглядываясь в окно. — Теперь я вижу. Я могу разобрать фигуру человека, сидящего или стоящего у окна.

— Да, и он находится там целый день, он и еще один. Они, кажется, наблюдают по очереди. Ночью они выходят на улицу. Не смотрите больше! Он сейчас наблюдает за нами, и давайте не будем подавать виду, что мы его подозреваем. У меня есть причины для того, чтобы делать вид, что я не знаю о слежке за мной.

Майнард, изобразив рассеянный взгляд, отошел от окна, и в это время кэб-двуколка подъехал к воротам дома напротив. Из кэба вышел джентльмен, который воспользовался ключами и без звонка вошел в дом.

— Это, — сказал Кошут, — главный шпион, который, кажется, нанимает довольно большой штат работников, и среди них — много довольно красивых леди. Так что интерес к моей бедной персоне должно обходиться вашему правительству в круглую сумму.

Майнард не обратил внимание на последние слова друга. Его мысли и взгляд были сосредоточены на джентльмене, который вышел из кэба; этот джентльмен, скрывшийся в зарослях сирени и лавра, был признан Майнардом как его старый соперник, Свинтон! Как только Майнард узнал его, то сразу же прекратил наблюдение и скрылся за занавеской!

Кошут, наблюдая за другом, спросил, чем это вызвано.

— Я имею удовольствие знать этого человека, — ответил Майнард. — Простите меня, мой губернатор, за то, что я сомневался в ваших словах! Теперь я верю тому, о чем вы говорили. Шпионы! О! Если б англичане знали об этом! Они бы не вынесли этого!

— Дорогой друг! Не нужно пафоса. Они проглотят и это!

— Но только не я! — вскричал Майнард в гневе. — Если я не могу добраться до руководителей этого заговора, то хотя бы накажу орудие, которое ими используется. Скажите мне, губернатор, давно ли эти грязные птицы свили там свое гнездо?

— Они появились там неделю назад. Раньше дом снимал банковский служащий — шотландец, я полагаю, — он, кажется, внезапно съехал из дома. Они въехали туда в тот же день.

— Неделя, — сказал Майнард, размышляя. — Это хорошо. Он не мог видеть меня. Десять дней, как я здесь… и… и…

— О чем вы думаете, мой дорогой капитан? — спросил Кошут, видя, что его друг погрузился в глубокие размышления.

— О реванше — о мести, если предпочитаете наш словарь.

— Но кому?

— Этому негодяю-шпиону — главному. У меня с ним старые счеты. Я уже давно должен был отплатить ему по собственному счету, а теперь — вдвойне, за себя и за вас — и за мою страну, которую он опозорил!

— Но что вы собираетесь предпринять?