Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 50)
— Вот что я вам скажу, — перебил его Гарри Блю. — Как я уже говорил, я против убийств и крови там, где это не вызвано крайней необходимостью. Ведь, в конце концов, если мы оставим их на судне связанными, как предлагает мистер Гомец, то они, наверное, и так потонут, а это избавит нас от неприятности замарать руки в крови.
— Правильно! — закричало несколько голосов. — Возьмем пример с австралийцев и, не отступая от их обычаев, свяжем капитана Лантанаса и дона Грегорио как можно крепче.
Предложение Гомеца было принято единогласно. Все было выяснено и решено. Оставалось назначить время действия и распределить между всеми «работу». Старшему штурману было поручено потопить судно с помощью Девиса, хорошо знавшего плотничье ремесло. На Велардо и Гернандеца была возложена забота о девушках, которых надо было привести в лодку, а на Гомеца — управление лодкой. Младший штурман был поставлен во главе тех, кто должен был захватить золото, а Страйкеру и французу было приказано связать несчастных приговоренных к смерти. Таким образом, план гнусного заговора был разработан до мелочей.
Глава XLII
ПЕРЕПУГАННЫЕ ДЕЛЬФИНЫ
Навстречу верной гибели по гладкой поверхности скользил, подняв свои паруса, барк «Кондор».
Гомец, как единственный матрос, хорошо знакомый с берегом, взял на себя обязанности рулевого. До земли не было и десяти миль: приходилось поэтому с большой осторожностью держать курс вдоль наружного края бурунов. Береговой бриз, впрочем, облегчал путь.
Горы все яснее обрисовывались по правому борту. Гомец старался их припомнить; благодаря яркому свету луны это ему удалось. Трудно было забыть оригинальные очертания двух вершин, посреди которых виднелась седлообразная впадина.
Да, он был уверен, что когда-то уже видел эти двуглавые горы. Однако, хотя они и служили явным признаком знакомой ему местности, ничто не указывало на возможность высадки; ясно было только то, что «Кондор» скоро войдет в большой залив, который врезывается в берег Верагуа.
По мере движения барка открылся вид на обширное пространство воды между берегами, образующее залив в несколько миль шириной.
Но войти туда не позволяли сплошной полосой пенившиеся гребни бурунов.
Пройдя мимо и продолжая держаться уже теперь близкого берега, барк оказался на траверсе относительно двух вершин. Их причудливые силуэты выделялись особенно резко на светлом горизонте, а луна над ними напоминала большую шарообразную лампу. С противоположной стороны, среди скал виднелось открытое пространство воды, и ее темная, невозмутимая поверхность составляла резкий контраст с белыми гребнями по бокам. Еще раз осмотрев местность, Гомец оставил руль и, поручив его датчанину, сам спустился на нижнюю палубу, где все уже были в сборе, чтобы приступить к делу. Страйкер и Ла Кросс запаслись веревками, чтобы связать обреченных, а Падилла и его помощники вооружились ломами, топорами и отмычками для взлома и вскрытия всех хранилищ.
Старший штурман стоял у грот-мачты с зажженным фонарем в руках. Рядом с ним Девис держал бурав, деревянный молот и долото. Они подошли к люку с очевидным намерением спуститься в трюм. Спрятав фонарь под полой своего широкого плаща, Гарри Блю скрывался в тени мачты, как бы стыдясь своего предательства.
Пока остальные были заняты своими делами и никто не мог его видеть, он подошел к противоположному борту барка и стал глядеть на море, причем лицо его, освещенное кротким светом луны, выражало чувства, не поддающиеся никаким описаниям. Никто из физиономистов, самых проницательных, не сумел бы разобраться в этом хаосе переживаний. Можно было только заметить, что самые различные ощущения сталкивались и боролись у него между собою, следуя друг за другом с той же быстротой, с какой меняется окраска у хамелеона. На его лице отражались то преступная алчность, то угрызения совести, то мрачная тень отчаяния. Чем более усиливалась темнота кругом, тем ближе подходил он к краю судна, сосредоточенно глядя на море, как будто стремясь в него погрузиться и этим путем избавиться от тяготевшего над ним бремени жизни.
Продолжая стоять и, видимо, колеблясь, броситься ли ему в волны, он вдруг услышал нежные голоса, долетевшие до него вместе с бризом, несмотря на шум парусов. Одновременно раздался тихий шелест юбок, и глазам его представились две женские фигуры в белых платьях, с шалями на плечах и с косынками на головках. Выйдя на палубу, они на минуту остановились; луна осветила два лица, таких же прекрасных и сияющих, как ее лучи. Взглянув на море, девушки ушли обратно — помечтать о том, чего они ждали от судьбы.
Вместо того чтобы успокоить его предательское сердце, их появление озлобило Гарри еще сильнее, напомнив ему о мщении и ускорив его развязку.
Отбросив всякие сомнения, он пошел к люку, перескочил через комингс и с фонарем в руках спустился в трюм.
Там ему предстояло совершить дело, которое ни лучи солнца, ни свет луны не могли никогда обнаружить.
Несмотря на тропики и близость к экватору, ночной воздух дышал прохладой. Завернувшись поплотнее в свои плащи, молодые девушки снова вышли на корму и стали молча наблюдать, как за барком, блестя и переливаясь всеми цветами радуги, пенился целый сноп брызг. По бокам судна тянулись и играли на поверхности моря широкие полосы света, блестящие и живые, как те загадочные тела, которые двигались рядом с судном и затихали, когда его ход задерживался. Хотя Кармен и Иньеса проехали всего тридцать миль по Тихому океану, они уже были осведомлены, что это за явление. Они знали, что это акулы и сверкающие своей чешуей, большие по размерам дельфины, которых так боятся панамские и калифорнийские искатели жемчуга. В эту ночь и тех и других было больше, чем до сих пор. Видно было, что наблюдательные хищники заметили спущенную лодку и поэтому надеялись, что добыча еще ближе к ним, чем обыкновенно.
— Ах, что это? — с испугом воскликнула Кармен, почувствовавшая толчок от дрейфа за кормой.
— Как страшно было бы упасть за борт, прямо в пасть этих чудовищ! Подумать только, какое крошечное пространство отделяет нас от смерти. Посмотри на этих страшилищ внизу. Какие у них громадные и блестящие глаза. Похоже на то, что они готовы вспрыгнуть сюда и схватить нас. Ой, не могу дольше смотреть. Я невольно вся дрожу. Если дольше глядеть на них, может закружиться голова. Дорогая моя, рада ли ты, что скоро нашему путешествию настанет конец?
— Конечно, я об этом не жалею. Но я желала бы, чтобы наши странствования окончились совсем, а это, кажется, еще невозможно. До нашей милой Испании еще так далеко.
— Это-то верно, но время, может быть, теперь пройдет иначе. По Атлантическому океану мы поплывем на большом пароходе, с обширными салонами и спальнями, гораздо более просторными, чем каюты на «Кондоре». Притом мы будем в большом обществе пассажиров, таких же, как и мы. Возможно, что между ними найдутся милые люди, и тогда наше путешествие по Атлантике окажется гораздо приятнее, чем было на Тихом океане.
— Но ведь на «Кондоре» нам было очень хорошо, и я уверена, что капитан Лантанас сделал все, что мог, чтобы скрасить здесь наше пребывание.
— Конечно, он добрый, милый и очень заботился о нас; я всегда буду ему благодарна за это. Но ты согласишься, что нам иногда надоедали его ученые выступления. Ах, Иньеса, я, по крайней мере, чувствовала страшное одиночество, и все это мне ужасно опротивело.
— Отлично понимаю тебя. Тебе нужно общество молодежи, которое развлекало бы тебя. На большом пароходе ты это, вероятно, и найдешь. Чуть не целый полк усатых военных будет на нем возвращаться из Кубы и других колоний. Неужели это не развеселит нас?
— Ничего подобного. Если хочешь знать правду, то не одиночество и однообразие нашего путешествия по Тихому океану меня измучили, а нечто совсем иное.
— Я думаю, что могу догадаться, что такое это «нечто».
— Если можешь, — значит, ты очень умна. Я бы не догадалась.
— Связано ли оно с холодностью прощания и небрежным отношением при расставании? Впрочем, Кармен, ты уже мне обещала, что не будешь больше об этом думать до нашего свидания с ними в Кадиксе, когда можно будет все выяснить.
— Ты ошибаешься, Иньеса. Дело вовсе не в этом.
— В чем же тогда? Ведь не в морской болезни? В таком случае меня надо больше жалеть. Хоть море и спокойно, а я до сих пор от нее страдаю. А ты? Ведь ты же переносишь качку не хуже любого матроса. Тебе-то именно надо сделаться женой моряка, и, когда твой обожатель добьется командования кораблем, ты, наверное, будешь сопровождать его в плавании вокруг света.
— Какая ты забавная.
— Право, кому не захочется скорее очутиться на суше? Я, по крайней мере, ненавижу море. Когда я выйду замуж за своего мичмана, я непременно потребую, чтобы он вышел в отставку и избрал другую профессию, повеселее.
— Представь себе, я сама не знаю и не умею разобраться в своих чувствах.
— Странно это. Может быть, ты жалеешь, что рассталась со своим верным калифорнийским рыцарем де Лара, который в последнее наше свидание лежал распростертый в прах перед тобой. Однако ты должна, по-моему, утешаться тем, что избавилась от него, так же как я от своего несносного ухаживателя — Кальдерона. Тем не менее я часто себя спрашиваю: что могло с ними случиться? Подумать только, что они почему-то даже не пришли с нами проститься. И с тех пор о них ни слуху ни духу. Что-нибудь с ними, наверно, приключилось, но что бы это могло быть?