Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 161)
И снова продолжается погоня, вся цель которой в том, чтобы не давать лошадям ни минуты отдыха… Наконец измученные животные бегут туда, куда их гонят мустангеры. Голод дает себя знать все сильней и сильней: лошади приостанавливаются, жадно хватают траву и молодые зеленые ветки, но и этого им делать не дают и гонят дальше… Они вдыхают своими воспаленными ноздрями аромат полевых цветов, которые топчут копытами, но не смеют остановиться, слыша за собой громкие крики преследователей, и, несчастные, вконец измученные, бегут дальше…
Наступает ночь, но и она не приносит им облегчения, не дает желаемого отдыха, потому что охота продолжается и ночью и лошади должны безостановочно бежать вперед, не имея возможности утолить ни голода, ни жажды… Наконец табун доходит до такого состояния, когда его можно заставить идти куда угодно, точно стадо быков, которых пастух гонит на пастбище.
Мустангерам это только и нужно, и они гонят табун в заранее приготовленное для него место. Это корраль, или, иначе сказать, загон, устроенный чрезвычайно остроумно и прочно, над устройством которого мустангеры часто трудятся в течение нескольких недель. Такой корраль занимает обыкновенно пространство в несколько гектаров, причем место для него выбирается таким образом, чтобы участок этот примыкал или к крутому обрывистому берегу реки, или к скалистому утесу. Затем все пространство обносится идущим зигзагообразно палисадом, в котором по углам для прочности врыты в землю столбы. Вход в корраль имеет воронкообразную форму и устраивается со стороны прерии между деревьями или высокорослым колючим кустарником, что заставляет бредущих вразброд лошадей сбиться в кучу.
Как только лошади попадают в корраль, мустангеры считают их пойманными и с помощью лассо, которым мастерски владеют все техасские охотники, укрощают коней одного за другим по мере надобности. Надо заметить, впрочем, что этот способ укрощения принадлежит к числу самых жестоких, и укрощенный мустанг долгое время после этого при виде веревки или длинного тонкого ремня сейчас же останавливается и, весь дрожа от страха, покорно отдается в руки своего укротителя.
Описанием такой охоты, или ловли, происходящей на берегу притока реки Тринитэ, мы и начинаем этот рассказ. Охота близится к концу, о чем свидетельствует загнанный вид лошадей и их усталая тяжелая поступь.
Впереди видна группа деревьев, растущих метрах в ста от потока. Туда мустангеры и гонят табун. Вдруг лошади останавливаются, словно заподозрив, что здесь им устроена западня, и нерешительно с минуту топчутся на одном месте, не желая идти дальше. Но позади они видят мустангеров, размахивающих у них перед глазами кусками яркой материи. Мустанги в испуге снова несутся к потоку, а затем бросаются тяжелой рысью в узкий свободный коридор. Вслед за ними с громкими криками гонятся мустангеры, и лошади в страхе бегут по дороге между палисадом и берегом реки. В это время охотники пересаживаются на свежих запасных мулов и громкими криками, кусками яркой материи пугают лошадей еще больше, и те устремляются в узкий проход, где им приходится бежать, вытянувшись в одну линию. Затем проход снова расширяется; это в первую минуту радует лошадей, и они, напрягая последние силы, стараются уйти от своих неумолимых врагов…
Табун пробегает еще двести — триста метров и снова видит перед собой врытые в землю столбы палисада… Передние лошади бросаются к ограде, но толстые столбы глубоко врыты в землю, и вся ограда устроена так прочно, что лошадям не проложить здесь себе дороги… Тогда они бросаются обратно, но из этой западни нет выхода… Лошади мечутся как безумные, опять бегут к берегу и останавливаются… Там скалистый обрыв, бездна…
Мустангеры, загнав лошадей в корраль, устало спрыгнули со своих мулов и закрыли выход такими же толстыми бревнами, из каких сделана и вся ограда.
Глава II
ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ ТОВАРИЩ
Один из трех мустангеров остался сторожить так удачно пойманных лошадей, а двое остальных выехали из корраля и, разговаривая, направились к хижине, в которой они жили, за веревками и вообще за всем необходимым для предстоящего укрощения лошадей, а также и за тем, чтобы поискать там чего-нибудь съестного для подкрепления сил после долгой и утомительной езды верхом во время охоты.
— Не нравится мне этот человек, милейший Эдуард, — сказал тот из них, который был пониже ростом, я его терпеть не могу. Вы обратили внимание, что он никогда не смотрит людям прямо в глаза?
— Мне он поэтому тоже очень не нравится, дорогой Вашингтон… но раз мы согласились взять его с собой, мы не можем же теперь прогнать его без всякой причины…
— А кто согласился?.. Только не я… Вы помните, как я всеми силами восставал против этого… По моему мнению, трое не могут охотиться вместе без того, чтобы они в конце концов не поссорились, и потом, одного из них всегда эксплуатируют двое остальных. В прерии, отправляясь на охоту, нужно всеми силами избегать лишних товарищей… Вы ведь, думаю, не забыли, как я уговаривал вас предоставить ему ехать одному, куда он хочет, следом за нами или другой дорогой, но вы настояли непременно взять его с собой.
— Я хорошо помню, что взял его под свою защиту и настаивал на том, чтобы принять его к нам в товарищи… Он имел тогда такой несчастный вид и так нуждался в нашей помощи!
— А нам еще нужнее было не брать его совсем с собой. Вам еще придется иметь с ним дело впоследствии… Буду очень рад, если окажется, что я ошибаюсь, но мне почему-то кажется, что на совести у него лежат не одни только неуплаченные долги!
— Вы думаете?
— Да, я даже почти уверен в этом… Вы разве не обратили внимание, как странно он держал себя в Нэкогдочсе, где мы прожили несколько дней, какой он имел беспокойный вид каждый раз, как прибывали эмигранты, и при всякой встрече с новым лицом?.. Он в такие минуты напоминал собою человека, который боится, что сейчас явится полисмен и арестует его, — так по крайней мере казалось мне в то время.
— Вы, значит, думаете, что он совершил какое-нибудь преступление?.. Может быть, он спасался от наказания за подделку или за кражу?..
— Нет, гораздо хуже этого, поверьте мне!
— Что же такое удалось вам узнать?.. В чем вы его подозреваете?
— У меня из головы это не выходит… Честные люди не дрожат так от страха и не вскакивают по ночам, как это я замечаю за ним.
— Значит, вы думаете…
— Да, я думаю, что у этого человека руки запятнаны пролитой кровью, милейший мой Эдуард Торнлей?.. Вот что не выходит у меня из головы…
— В таком случае очень жаль, что мы взяли его с собою. Но если бы для наших подозрений не было таких серьезных оснований, меня бы мучило уже одно сознание, что мы можем предполагать относительно него что-нибудь недоброе. Ну, да в наших руках исправить это, и прежде всего нужно победить в себе это предубеждение против него: мы ведь, собственно говоря, не знаем ничего определенного, в чем могли бы упрекнуть его…
— Гм!
— К тому же нам, вероятно, скоро придется иметь столкновение с индейцами; они сильно косятся на нас за то, что мы охотимся на мустангов на их территориях, и если нам придется сражаться с ними, три ружья все-таки больше, чем два.
— Может быть, да, а может быть, и нет… Кто знает, может случиться как раз наоборот… Вы разве не заметили, как дружит наш товарищ с тем краснокожим, у которого такое славное прозвище «Тигровый Хвост», и со всеми подвластными ему семинолами?.. Если бы они не разнились один от другого так сильно цветом кожи, можно было бы подумать, что они родные братья… К нам эти же самые индейцы относятся, наоборот, не только сдержанно, но даже скорей враждебно… Это, на мой взгляд, не предвещает ничего хорошего. Вы никогда не слыхали рассказов о ренегатах-европейцах, которые изменили своим товарищам и предлагали их в руки индейцам? Здесь такие изменники оказывались большею частью людьми, совершившими тяжкие преступления у себя на родине и не смевшими поэтому туда возвращаться… Очень возможно, что и этот субъект один из таких изменников… Сам не знаю, что именно заставляет меня думать так, но я положительно не могу отказаться от мысли, что наш товарищ именно такой человек.
— Но зачем станет он изменять нам?
— Зачем! А хотя бы ради того, что нам посчастливилось сегодня поймать такой славный табун диких лошадей!.. Если продать нашу кавалладу соседним колонистам… мы выручим за нее не меньше двадцати тысяч долларов… Если разделить эту сумму на три части, то каждому достанется столько, что мы могли бы покинуть прерии и провести некоторое время у родных. Ну, а он, можете быть уверены, не поедет с нами… он сам говорил мне это вчера… Он хочет остаться здесь у индейцев, и я не думаю, чтобы кто-нибудь мог поручиться нам, что у него не явится в один прекрасный день мысль предложить индейцам в подарок, чтобы расположить их к себе, принадлежащую нам часть добычи, то есть тех мустангов, которые приходятся на нашу долю… Семинолы не хуже нас с вами сумеют продать их, если захотят!
— В таком случае, дорогой Ваш, нам следует как можно скорее отделаться от него… Для этого нужно только отвести мустангов в Нэкогдочс…
— Да, тем более что я знаю и причину, почему именно вы предпочитаете это место всякому другому…