Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 2 (страница 56)
Я сразу оценил всю выгодность расположения команчей, понятную не столько солдату, сколько охотнику и партизану, привыкшему к уловкам иррегулярной войны.
С военной точки зрения стоянка индейцев отнюдь не годилась для обороны, но подойти к ней можно было, лишь оставаясь незамеченным. Индейский всадник вечно боится быть захваченным врасплох. Все, что угодно, только не это! Дайте ему пять минут на сборы — и он неуязвим. Если превосходство сил на вашей стороне, вы обратите индейца в бегство, но где найдете вы лошадей, способных догнать мустанга? Вот почему команчи предпочитают выжидательную тактику и воздерживаются от активной обороны, кроме тех случаев, когда имеют дело с мексиканцами. На мексиканцев они идут уверенно, с осознанием своего превосходства.
С печальными мыслями глядел я на лагерь врагов. Проникнуть в него можно лишь под покровом черной ночи. Самый хитроумный лазутчик не проберется в него. Лагерь казался мне недосягаемым.
То же самое думали мои спутники. Двое разведчиков, припавших к земле, хмурились и молчали. Мы понимали друг друга без слов.
Глава LXXXVI
КОЛЕБАНИЯ
Прилегающая равнина на расстоянии тысячи шагов поросла невысокой травой. Даже мелкая дичь не могла в ней притаиться, не то что всадник.
Я готов был проползти на четвереньках полмили до индейской стоянки, но и это привело бы к неудаче: дозорные индейцев или мустанги заметят ползущего врага. А если я проберусь в оцепление и найду Изолину, разве нам удастся бежать незамеченными? Конечно нет!
Несомненно, будет погоня и жестокая расправа на месте. Нас умертвят томагавками и копьями.
Я решил подвести лошадь как можно ближе к индейскому лагерю, оставить ее под прикрытием и, вскочив на седло с Изолиной, галопом вернуться к друзьям.
Товарищи должны были ждать где-нибудь неподалеку, в засаде.
Но топография индейского лагеря разрушила весь этот план, составленный в расчете на деревья, кустарники или какие-нибудь бугры. Не считая поросли, в которой мы спрятались, и рощицы, примыкавшей к индейскому лагерю, прерия была обнажена, а добежать до этой рощицы — то же самое, что до становища индейцев.
Стоило нам проползти еще несколько шагов до голой прерии — и враги нас увидят так же ясно, как мы видим их. На волосок от гибели, мы не смели шелохнуться.
Еще раз с робкой надеждой взглянул я на небо. Все та же прозрачная звездная ночь.
Неужели я откажусь от освобождения женщины, связавшей свою судьбу с моей?
Вдруг меня осенила идея, весьма рискованная, но все же выполнимая. Опасностью я пренебрегал. Все, что не грозило верной смертью, было для меня приемлемо, и даже смерть лучше неудачи.
С нами была лошадь пленного команча; Стенфильд, если помните, обменял ее на свою кобылу. Что, если верхом на мустанге команчей проникнуть с тылу в лагерь? Эта поправка была лишь развитием первоначального плана. Все равно мне придется разыгрывать роль индейского воина, очутившись в стане врагов. Теперь роль моя начнется немного раньше, еще в прерии, и весь успех будет зависеть от эффектного дебюта. Так выходило драматичнее и интереснее.
Но я не гнался за театральными эффектами, а думал только о сути дела.
Измененный план имел одно крупное неудобство: я ворвусь в лагерь на индейском мустанге. Все взоры обратятся на меня. Воины опознают во мне своего товарища. Начнутся вопросы, восклицания. Кровь леденела в жилах при мысли об этой опасности.
Я знал десяток слов на языке команчей. С этим крошечным словарем немыслимо поддержать разговор. Наконец, меня выдадут голос и произношение. Был, правда, выход: отвечать по-испански. Многие команчи владеют этим языком, но испанские реплики покажутся им подозрительными.
Еще одно тревожное соображение: как довериться индейскому мустангу? Он чуть не сбросил Стенфильда в пути, брыкался, становился на дыбы, как будто всадник обжигал ему бока. Если лошадь взбунтуется при моем триумфальном въезде в лагерь, это привлечет внимание дозорных, проснутся подозрения. Индейцы начнут меня разглядывать в упор…
Допустим, я прорвусь за черту огней, не вызову подозрений и найду Изолину; допустим, что я ее вырву из рук индейцев, но можно ли положиться на капризную, норовистую лошадь в минуту погони? А вдруг она заупрямится и позволит себя настигнуть другим быстроногим скакунам или, покружив в прерии, понесет нас обратно в лагерь, для нее — домой, для меня — на верную смерть?
О, если б я мог подвести своего жеребца к самой цепи костров!
О, если б мог спрятать поблизости Моро!
Но это были праздные вздохи.
Приходилось войти в роль до конца и сесть на индейскую лошадь. Я заинтересовался мнением товарищей.
Все нашли мой план рискованным, а два-три человека настойчиво меня отговаривали. Это были люди, не посвященные в мою тайну, не знавшие, что меня окрыляет страсть. Большинство моих спутников были чужды героической романтике. Эти суровые люди любили просто, без крайностей и безумств, Но я был глух к благоразумным советам.
Некоторые, признавая опасность, соглашались, что другого выхода нет. Впрочем, два-три человека поддержали меня.
Только один из спутников еще не высказался, между тем его мнение было мне дороже мудрости всех товарищей, вместе взятых.
Еще не сказал своего слова старый траппер.
Глава LXXXVII
СОВЕЩАНИЕ С РУЖЕЙНЫМ ДУЛОМ
Рубби стоял в стороне от отряда в своей излюбленной позе: он припал к карабину, упираясь прикладом в дерево, причем дуло ружья щекотало ему переносицу.
Так как длина карабина почти равнялась росту Рубби, ружье и его хозяин издали походили на опрокинутую римскую пятерку.
Трудно было сказать, глядит ли Рубби в дуло карабина или же смотрит в прерию — на лагерь индейцев.
Уже не впервые наблюдали мы его в этой странной позе: она означала умственное напряжение.
Рубби совещался со своим оракулом, обитавшим в темном дуле ружья системы «Баргутса».
Все приумолкли, глядя на старого траппера. Люди понимали, что я ни на что не решусь без одобрения Рубби, и терпеливо ждали его веского слова.
Прошло добрых десять минут, но старый траппер молчал. Даже губы его не шевелились, и лицо было неподвижно. Только блеск беспокойных зрачков выдавал умственную работу. Если б не глаза, можно было подумать, что перед нами истукан, вернее, пугало, подпираемое палкой. Длинный карабин, почерневший в непогодах, ничуть не вредил сходству.
Оракул не спешил с изречением.
Рубби глядел попеременно в ружейное дуло и на индейский лагерь.
Он обращался к внешнему миру за необходимыми данными и вновь уходил в созерцание.
Люди, заинтересованные в исходе этого тайнодействия, начинали терять терпение. Слишком многое зависело от совета Рубби.
Однако никто не осмеливался потревожить старого чудака.
Никому не хотелось навлечь на себя язвительную брань траппера. В гневе он был страшен.
Наконец Рубби прищелкнул языком в знак того, что демон ружейного дула удостоил его ответом. Гаррей с робостью подошел к старику.
Как я любил энергичный кивок и причмокивание, которым Рубби обычно заканчивал свою консультацию с дулом. Узел разрублен. Старый траппер решил шахматную задачу!
Мы с Гарреем не стали расспрашивать Рубби; это было не принято. В таких случаях старый траппер вещал без приглашения. Мы только уселись у ног старика, выжидательно на него глядя.
— Скажи-ка мне, Билли, — начал Рубби, в последний раз пытая наше терпение, — скажи-ка, сынок, как вы смотрите с капитаном на это проклятое дело? Дурной оборот, не правда ли, юнцы?
— Дело скверное! — кратко ответил Гаррей.
— Вначале я тоже так думал, — прибавил я.
— Увы! — горько вздохнул молодой траппер. — В лагере нам не бывать…
— Не бывать? — возмутился Рубби. — Ах, вы, молокососы! Кто внушил вам такой вздор?
Я не выдержал:
— Есть один план… довольно рискованный… Мы только что его обсуждали.
— Выкладывайте его! — ехидно улыбнулся Рубби. — Посвятите меня, детки, в ваш замечательный план. Но торопитесь: времени у нас чертовски мало. Каждая минута дорога.
— В двух словах: капитан хочет въехать в лагерь на индейской лошади.
— Так просто въехать? Совершенно открыто?
— Конечно! Какой ему смысл прятаться за деревьями? Индейцы все равно увидят его сбоку.
— Увидят, говоришь ты? Будь я проклят, если они что-нибудь увидят, кроме своих костров. Меня, сынок, они не увидят, будь у них тысяча глаз, как у Аргуса.
— Объяснитесь! — не вытерпел я. — Неужели вы полагаете, что можно подкрасться к лагерю незаметно?
— Да, мой молодой друг! Но не совсем так. Я не хочу сказать, что кто-нибудь из вас способен на эту проделку, но говорю, что Рубен Раулингс, старый траппер со Скалистых гор, проберется в лагерь индейцев так же незаметно, как гусеница на кочане капусты! Краснокожие, со всей их прославленной зоркостью, меня проморгают… А ты, сынок, не веришь?
— Однако, Рубби, ваш план граничит с чудом. Не мучьте нас! Вы знаете, как я…
— Спокойнее, сынок! Горячиться вредно. Советую запастись лошадиным терпением, иначе не суждено вам погреться у индейских костров. Но ручаюсь вам, детки, что вы побываете в лагере, если будете смотреть в оба, держать язык за зубами и слушать советов старого Рубби. Согласны? Вижу, что да. Вы — тонкие ребята: с вами и лису перехитришь. Итак, до конца доверяетесь Рубби?
— Обещаем слепо повиноваться!
— Вот это умно! Дьявольски умно! Так и быть, не оставлю вас без совета.