Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 2 (страница 162)

Лаусон не мог найти никакого выхода из своего положения. В конце концов он решил написать в Лондон о своей неудаче, вполне уверенный, что со следующей почтой он получит грустное извещение о приведенной в исполнение угрозе разбойников.

Но вдруг ему пришла другая мысль в голову: что если письмо его затеряется? Не лучше ли ему самому съездить в Лондон? Такое важное дело нельзя подвергать никаким случайностям.

Он разорвал начатое письмо и стал готовиться к отъезду.

В Лондоне он ничего нового не узнал, и на общем совете было решено, что молодой Лаусон снова отправится в Италию.

Но на этот раз Лаусон не Так скоро попал в Рим. Вечный город в это время был осажден французскими войсками под начальством Удино.

Два раза осаждающие были отбиты, улицы Рима были залиты кровью храбрых защитников республики, предводительствуемых великим Гарибальди, будущим объединителем Италии.

Этот неравный бой длился недолго. Республиканцы пали от гнусной измены, и, когда наконец французы вступили в город, Лаусон мог продолжать свои розыски.

На этот раз ему удалось узнать, что молодой англичанин был захвачен шайкой Корвино, что потом ему удалось освободиться из рук бандитов, что шайка эта была уничтожена и начальник их убит республиканцами и что затем бывший пленник участвовал в защите Рима от французов.

Был ли он убит во время осады, неизвестно, но с тех пор след его затерялся.

Таковы были сведения, собранные Лаусоном во время второго путешествия в Италию. Генерал Гардинг никогда больше ничего не узнал о судьбе своего младшего сына.

С того дня, когда он получил ужасное письмо с пальцем Генри, генерал не знал ни одной светлой минуты. Горе его еще больше усилилось после неудачной поездки Лаусона в Рим.

С этой минуты генерал находился в состоянии возбуждения, близкого к помешательству. С каждой почтой он ожидал страшного послания с еще более страшной посылкой. Он даже думал, что второе письмо просто затерялось и он сразу получит голову сына.

Эти постоянные волнения кончились параличом, и он скоро умер, обвиняя себя в убийстве своего сына.

Но полной уверенности в смерти Генри у старика не было, и в последних своих распоряжениях он наказал своему поверенному Лаусону продолжать поиски во что бы то ни стало до тех пор, пока не получит определенных сведений о судьбе сына. Если последний умер, то тело его должно быть привезено в Англию и похоронено рядом с ним.

Что касается распоряжений генерала в том случае, если Генри жив, то их никто не знал, кроме Лаусона.

Последний слепо повиновался предсмертной воле генерала и посвятил большую сумму, оставленную ему стариком, на розыски и печатание объявлений в газетах.

Но все было тщетно. Ничего нового не узнал он о Генри и по истечении известного времени прекратил розыски и объявления в газетах.

LVII. МОЛОДОЙ СКВАЙР

После смерти генерала Гардинга сын его, Нигель, вступил во владение Бичвудом, и малое время спустя, несмотря на траур, он сделался супругом, но не господином Бэлы Мейноринг.

Никто не оспаривал его права на наследство. Слух о смерти младшего сына во время осады Рима пронесся в графстве и не возбудил ни в ком сомнений.

Но если бы даже Генри был жив, то это бы ничего не изменило, так как всем было известно, что Нигель единственный наследник. Интересующихся этим вопросом без труда удовлетворял мистер Вуулет, поверенный Нигеля, нового владельца Бичвуда, рассказывавший о завещании генерала, лишившего младшего сына наследства.

Нигель теперь мог считаться если не самым счастливым, то самым богатым сквайром в Букингемском графстве.

Против желания Нигеля мир и покой, царствовавший в Бичвуде, исчез, как по волшебству, с того дня, когда Бэла Мейноринг стала его властительницей.

Под скипетром новой госпожи Бичвуд сделался центром всяких удовольствий: пикники, кавалькады, празднества, охоты, обеды и балы шли непрерывной чередой.

В таких праздниках и удовольствиях прошло несколько лет.

Внимательному наблюдателю, однако, можно было заметить, что под внешним весельем в сердце хозяина скрывалось грустное чувство.

Нигелю часто приходилось ревновать свою красавицу жену, окруженную поклонниками и всегда очаровательно-любезную к гостям, но не к мужу. Но Бэла, по-видимому, никогда не ревновала своего мужа; наоборот, она с трудом переносила его присутствие и с облегчением вздыхала, когда он уходил из дома.

LVIII. В ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

После пятилетнего путешествия по Новому Свету я очутился в Южной Америке на берегах Рио-де-ла-Платы.

Я хотел посетить одного английского колониста, моего школьного товарища, занимавшегося скотоводством и продажей шерсти.

Лошадь у меня была отличная, и я рассчитывал сделать 50 миль до захода солнца.

Надо сказать, что дороги в этой части Америки изборождены глубокими ямами от тяжелых следов бизонов и очень опасны для лошадей.

Лошадь моя была настолько неосторожна, что ступила в одну из таких ям и увлекла меня за собой. Я отделался легким ушибом, но лошадь моя зашибла себе переднюю ногу. Мне оставалось пройти пешком, ведя в поводу хромающую лошадь, еще миль тридцать до жилища моего друга.

Я уже стал проклинать свою судьбу, как вдруг невдалеке заметил группу персиковых деревьев, окруженных белой стеной.

С намерением оставить там больную лошадь и, если можно, взять себе другую я направился к небольшому дому, выстроенному в стиле итальянских вилл, с чудной верандой.

Я приблизился к калитке и постучал.

В ожидании, пока откроют, я рассматривал сад и веранду, всю уставленную розами. Очевидно, хозяином этой виллы мог быть только англичанин, немец, француз или итальянец, так как в Южной Америке можно встретить колонистов всех этих национальностей.

Мое любопытство было скоро удовлетворено. На дорожке, ведущей к калитке, показался человек. Густая черная борода, орлиные глаза, с горбинкой нос и чудные зубы ясно указывали в нем итальянца.

Но, несмотря на почти черный цвет кожи, выражение его лица было очень симпатичное. На его вопрос, что мне угодно, я ломаным итальянским языком объяснил ему, что случилось с моей лошадью, и попросил одолжить мне другую, чтобы доехать до моего друга.

Итальянец с удивлением переводил глаза с лошади на меня и затем повернулся к дому.

В ту же минуту дверь отворилась, и на веранде показалась женщина с ангельски красивым лицом.

Она сделала несколько шагов вперед и обратилась к моему собеседнику с вопросом:

— В чем дело, Томассо?

Выслушав рассказ Томассо, она кротко сказала ему:

— Передай иностранцу, что он может оставить здесь свою лошадь и что ему дадут другую. А также прибавь, что я приглашаю его войти в дом и подождать возвращения моего мужа.

Нечего говорить, что я с удовольствием принял это приглашение.

Томассо взял из моих рук повод и повел лошадь в конюшню.

LIX. ГОСТЕПРИИМСТВО НОВОГО СВЕТА

Я был в восторге от моей прекрасной хозяйки и благословлял случай, забросивший меня сюда.

Кто она была? По ее словам — итальянка, но она довольна сносно говорила по-английски и объяснила, что ее муж англичанин.

— Он будет очень рад увидеть вас, — прибавила она, — так как ему редко приходится видеть своих соотечественников. Он с моим отцом и братом Луиджи отправился на охоту на страусов. Он скоро вернется, так как на страусов охотятся только до полудня. А пока не желаете ли посмотреть картины? Некоторые писаны моим мужем, а другие — братом Луиджи. Я же пока пойду позаботиться о завтраке для охотников.

Я стал рассматривать картины, изображающие разные сцены из колонистской жизни и могущие занять место в первоклассном музее.

Я не успел еще прийти в себя от изумления, как шум голосов привлек меня к окну.

В тени гигантского дерева несколько всадников спешились с лошадей.

Двое из них, очевидно, были слуги или пастухи, а двое других, должно быть, муж и брат Луиджи, которого я тотчас же узнал по ярко выраженному итальянскому типу.

В этот момент на дорожке появилась моя прелестная хозяйка и присоединилась к настояниям своего мужа, уговаривавшего молодого итальянца остаться завтракать.

Через минуту молодые люди входили в комнату.

— Мой муж Генри и мой брат Луиджи, — представила очаровательная хозяйка.

Она не прибавила больше ничего и, прежде чем я успел сказать свою фамилию, стала им объяснять причину, приведшую меня сюда.

— О, разумеется! — вскричал англичанин. — Мы с удовольствием дадим вам лошадь. Но отчего вам не остаться с нами один или два денька, может, за это время и лошадь ваша поправится?

Сказано это было таким приветливым тоном, что я не мог сомневаться в искренности его слов и остался.

Я провел три самых приятных дня моей жизни — частью у Генри, частью у Луиджи, жившего недалеко в другом доме, со своей женой, молодой американкой и почтенным отцом.

Честный Томассо так чудно ухаживал за моей лошадью, что через три дня она, к моему огорчению, совсем выздоровела и я должен был проститься с моими очаровательными хозяевами, пообещав навестить их еще раз.

LX. ХОЗЯИН-НЕЗНАКОМЕЦ

До самого моего отъезда я не знал фамилии моего хозяина.