Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 2 (страница 131)
Ловкий стрелок, которому принадлежали все три стрелы, был не кто иной, как бывший их пленник. Вот он опять прицелился, и все с ужасом ждали падения этой четвертой стрелы; пролетев со свистом над водой, она попала прямо в левую руку индейцу. Он выронил весло и громко вскрикнул; крик этот был вызван скорее злостью, нежели страданием, так как стрела слегка только ранила его. Он вытащил ее правой рукой и быстро схватился за гарпун, который еще раньше привязал к лодке. Встав в корму, он размахнулся, чтобы как можно дальше бросить свое оружие.
— Стреляй! Стреляй! — кричал он, в то время как гарпун, брошенный опытной рукой, впился прямо в бок так метко стрелявшему дикарю.
Гребец, сидевший в маленькой лодке, остолбенел; весло выпало у него из рук, лодка вдруг остановилась, и сраженный гарпуном стрелок полетел в воду. Мурасы дико вскрикнули.
Стрелы градом летели над лодкой, не причиняя, однако, сидевшим в ней никакого вреда. Ведь лучший стрелок пошел ко дну. Заметив, что стрелы не долетают до противников, дикари снова взялись за весла, намереваясь еще ближе подойти к ним. Как только они очутились от лодки всего лишь в двадцати шагах, они снова бросили весла и взялись за луки.
Эта минута ожидания была ужасна! Вдруг, ко всеобщему удивлению, дикари побросали оружие и со страхом стали смотреть на дно лодки, как будто они вдруг увидали там самого опасного врага.
Мундруку не ошибся. Через несколько минут лодка стала тонуть, и дикари с криком бросились в воду. Теперь они были не страшны нашим путешественникам.
XXII
Хотя пирога, похищенная ими у дикарей, была сделана очень грубо, тем не менее плыть на ней было гораздо удобнее, чем на стволе засохшей монгубы. Благодаря веслам и парусу из кожи морской коровы путешественники могли плыть в любом направлении.
Прежде всего они решили выбраться из лагуны.
Долго плавали они еще то по большим водным пространствам, то по широким каналам, то по узким протокам, которые иногда оканчивались непроницаемой чащей деревьев. В последнем случае приходилось выбирать одно из двух: плыть обратно или же, бросив лодку, путешествовать по деревьям, но этот способ передвижения никому не улыбался. Иногда они тратили целые дни на плавание по таким мнимым проливам.
По дороге им попадались всевозможные фрукты, которые были знакомы Мундруку. Некоторые из них были очень вкусны, другие же представляли собою ужасный яд. Сбор плодов, которыми они питались, был их единственным развлечением. Никто из них не мог сказать, сколько времени они блуждали по лесу, так как были дни, когда они вовсе не видали солнца; то оно совсем не показывалось, то лучи его не проникали сквозь чащу деревьев, под которыми они скрывались.
Наконец, после долговременного отчаяния и обманутых надежд, они увидели большое судно. Оно плыло по лесу. Правда, оно было невелико, но хорошо оснащено, с мачтами и с парусами. Это было торговое двухмачтовое судно, какие часто встречаются на Солимоесе.
Капитан согласился принять их, и через десять минут они были на его судне. Предоставив лодку ветру и течению, они поплыли дальше по одному из каналов Солимоеса. Через два дня они вошли в главную реку и быстро поплыли по направлению к Паре.
Братья возвратились на родину и поселились вместе в том доме, в котором они родились. Человек, присвоивший их имущество, оставил все своему сыну, который быстро растратил деньги и принужден был продать имение. Братья Треваньовы приехали как раз вовремя; они тотчас же скупили всю землю, которая когда-то принадлежала их предкам.
Если бы читатель вздумал отправиться в Лендс-Энд и ему захотелось бы повидать наших старых друзей, он встретил бы в доме Ральфа, во-первых, старика Ральфа, который стал уже дедушкой, во-вторых, красивую жену хозяина, Флоренс, окруженную детьми, такими же смуглыми, как их отец. Тут же вам попался бы человек, волосы которого, когда-то ярко-рыжие, теперь уже серебрились на висках, в нем вы узнали бы, конечно, Типперари Тома.
Войдя в переднюю, вы встретите негра, это ваш старый знакомый Мозей. Он проводит вас к своему господину, в котором вы тоже легко узнаете Ричарда. Годы не изменили его, он остался таким же веселым и жизнерадостным, каким вы его знали.
Вы не забыли, конечно, и этой элегантной леди, которая так приветливо встретит вас. Это Розита, жена Ричарда.
Для полноты картины недостает только Мундруку.
Старый хозяин не остался у него в долгу. Он подарил индейцу шхуну и таким образом вознаградил его за беззаветную преданность, которую он проявил во время странствования их по затопленному лесу.
ПЕРСТ СУДЬБЫ
I. СВОДНЫЕ БРАТЬЯ
В десяти милях от Виндзора молча шли двое юношей с ружьями наперевес.
Впереди них бежали две красивые лягавые собаки, позади следовал егерь в богатой ливрее, расшитой золотом. Присутствие собак и егеря исключало всякую возможность предположения о браконьерстве, не говоря уже о внешности охотников.
Лес этот, или, попросту говоря, фазаний садок, принадлежал их отцу, генералу Гардингу. Бывший офицер индийской армии в продолжение своей двадцатилетней службы на Востоке собрал около двухсот тысяч фунтов стерлингов (около двух миллионов рублей на наши деньги), необходимых для приобретения имения в графстве Букс, в мягком климате которого генерал думал излечиться от болезни печени, полученной им в жарких долинах Индостана.
Изящный замок из красного кирпича, времен Елизаветы, просвечивавший сквозь лесные прогалины, свидетельствовал об утонченном вкусе генерала, а пятьсот акров прекрасного тенистого парка, земли, прилегающие к замку, и с полдюжины выгодно сданных в аренду ферм доказывали, что бывший офицер недаром собрал в Индии такое огромное количество рупий (рупия — индийская монета, около 90 коп. на наши деньги).
Два молодых охотника были единственные сыновья генерала.
Всматриваясь в молодых людей по мере того, как они двигались к лесу, можно было заметить, что они были почти одинакового роста, но различались возрастом и характером физиономий. У обоих были загорелые, бронзовые лица, но различного оттенка. У старшего, носившего имя Нигель, кожа была почти оливкового цвета и черные совершенно прямые волосы, отливавшие на солнце пурпуром.
Генри, младший, имел кожу более тонкую и розоватую, золотисто-каштановые волосы шелковистыми кудрями вились на шее.
Братья так резко отличались друг от друга, что, не зная, их никак нельзя было принять за близких родственников.
Впрочем, у них был только общий отец, матери же разные. Мать Нигеля давно уже покоилась в мавзолее в окрестностях древнего города Гайдерабад; мать Генри была похоронена на деревенском кладбище в Англии.
Генерал Гардинг, подобно многим, два раза надевал брачное ярмо себе на шею, но мало у кого были такие различные жены. Физически, нравственно и умственно индуска столько же отличалась от саксонки, насколько Индия отличается от Англии.
Это различие характеров перешло от матерей и к сыновьям. Достаточно было взглянуть на Нигеля и Генри.
Следующий случай дает нам об этом ясное понятие.
Дело происходило в середине зимы. Еще неделю тому назад оба брата в ученических куртках и кепи бегали по коридорам Ориельского колледжа в Оксфорде. Приехав в отпуск на несколько дней к отцу, они не могли найти себе более приятного занятия, как рыскание по лесам отцовского имения.
Земля, скованная морозами, не давала возможности позабавиться большой охотой, но юношам было известно, что бекасы и тетерева недавно опустились в их лесу по соседству с ручейком.
Наши молодые люди шли по направлению незамерзшего ручья. Присутствие испанских лягавых указывало ясно, что охота предполагалась на тетеревов.
Собаки эти были совершенно разных характеров. Черная, делая стойку, как бы каменела на месте, белая же носилась, как безумная; два раза она уже напрасно спугивала дичь.
Белая собака принадлежала Нигелю, черная — его сводному брату Генри.
Третий раз уже белая собака подняла тетерева раньше, чем мог выстрелить ее хозяин.
Несмотря на мороз, гайдерабадская кровь закипела в жилах Нигеля.
— Эта бездельница заслуживает урока! — вскричал он, прислонив к дереву ружье и вытащив нож. — В сущности, ты уже давно должен был это сделать, Догги Дик, если бы ты как следует относился к своим обязанностям.
— Боже мой, мистер Нигель, — отвечал егерь, к которому относился этот упрек, — я бил ее хлыстом, пока не вывихнул руку! Но ничто не помогает. У нее нет инстинкта стойки.
— Так я ей его дам! — воскликнул молодой англоиндиец, приближаясь с ножом в руке к собаке.
— Остановись, Нигель! — вступился Генри. — Не хочешь же ты в самом деле изуродовать ее?
— А тебе какое дело? Она не твоя.
— Мое дело не допустить тебя до жестокости. Бедное животное не виновато, что Дик так плохо ее дрессирует.
— Благодарю вас, мистер Генри! Разумеется, всегда я виноват! Как ни старайся, все напрасно! Очень вам благодарен, мистер Генри!
Догги Дик, хотя молодой, но некрасивый и несимпатичный, сопровождал свои слова взглядом, свидетельствовавшим, что душа его была еще безобразнее лица.
— Замолчите вы оба, — крикнул Нигель, — я хочу наказать собаку, как она этого заслуживает, а не так, как тебе хочется, мистер Генри! Мне нужна трость.