Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 61)
Второй из собеседников был англичанин, он тоже стоял, опираясь на свой длинный карабин, и казался очень высокого роста. Он был плотно сложен и олицетворял собой наследственную силу саксонцев. Широкое здоровое лицо наполовину скрывалось за густыми бакенбардами. Цвет лица, по природе светлый, от загара и долгих странствий по морю и по суше сделался совершенно темным. Костюм был вполне местный; каждая часть его носила печать своего происхождения: очевидно, материал был добыт с помощью собственного пороха и пуль. На нем была блуза из замши, сделавшейся мягкой от дыма, панталоны и мокасины из того же материала, только с подошвами из толстой буйволовой кожи. Блуза была подпоясана, наверху она заканчивалась большим отложным воротником. На голове саксонца было нечто вроде чепца из шкуры енота; спереди его украшала мордочка зверька, а сзади — хвост, развевавшийся султаном. Вооружение составляли: мешок из кожи дикой кошки для пуль, ружье длиною в пять футов, кривой нож, тяжелый пистолет. На груди висел мешочек, украшенный колючками дикобраза; в нем находились принадлежности для курения — единственный признак роскоши у саксонца.
Что касается третьего охотника, дружелюбно разговаривавшего с двумя первыми, то не могло быть никакого сомнения, что это индеец.
Покинутый Сэгином и доктором, которые отправились осматривать лагерь, Генрих обратился за разъяснением к Годэ.
— Что это? Пленные индейцы? Но они не связаны и свободно расхаживают по всему лагерю.
— Это союзники, — отвечал канадец, — из племени делаваров и понов.
Забыв всякую усталость, Генрих пошел в ту сторону, где стояли индейские хижины. Итак, он видел перед собой потомков того знаменитого племени, которое первое сразилось с белыми на островах Атлантического океана. Он подходил к ним с чувством и любопытства, и уважения. Одни сидели вокруг огня и курили из своих красных изящно вырезанных трубок, другие важно прохаживались около. Среди них господствовала тишина, резко отличавшая их группу от остальных. Время от времени кто-нибудь задавал вопрос и получал краткий ответ; иногда обмен мыслей происходил с помощью кивка головы, жеста руки; трубки молча переходили от одного к другому.
Генрих, глядя на этих детей пустыни, испытывал чувство более сильное, нежели простое любопытство. Ему приходила на память вся история войн с племенем делаваров. Перед ним были типичные представители этого избранного племени.
Так вот они, потомки свободолюбивых отцов, которые, преследуемые белокожими, лишь с боя уступали каждую пядь земли; все более и более углублялись они внутрь страны, вплоть до самого «кровавого» участка. Бледнолицые не прекращали преследования, а они, не желая ни за что селиться рядом с победителями, должны были пробиваться сквозь своих же собратьев, превосходивших их втрое численностью. Кровавые битвы, измена, нарушенные договоры значительно уменьшили их число.
Ущелье реки Озаго было последним пунктом; преследователи признали за ними право на этот участок, но было уже поздно. Делавары так привыкли к кочевой воинственной жизни, что не могли приняться за обработку земли. По прошествии некоторого времени все воины исчезли куда-то; на месте остались только старики, женщины и дети. Но, спрашивается, куда же они девались? Где поселились? Кто хочет найти делаваров, должен искать их в степях и лесах — всюду, где возможна охота на медведя, бобра и буйвола. Они бродят или независимыми отрядами, или в союзе со своими прежними врагами — бледнолицыми, сражаются с дикими племенами индейцев вуто, кроу, навагоев, апахов.
Генрих всматривался в их лица и одежду; хотя не было двух одетых одинаково, но в общем замечалось некоторое однообразие. Большею частью на них были блузы из пестрой бумажной материи. Более всего они выделялись своим головным убором: большой тюрбан на голове, сделанный из шарфа или платка яркого цвета, над тюрбаном еще султан или пучок перьев орла или крыло голубого журавля. Костюм дополнялся замшевыми штанами и сапогами из невыделанной кожи. У многих штаны были украшены вдоль шва скальпами, и большее или меньшее число их свидетельствовало о храбрости обладателя их. Сапоги отличались от тех, что носят индейцы долин: шов был наружный, двойной, без всяких украшений. Уже давно эти краснокожие воины оставили употребление индейского лука, и многие из них так искусно владели ружьями, что могли бы поучить белых; но свой традиционный топорик они сохранили.
Переходя с места на место, Генрих набрел на группу мексиканских горцев; они были небольшого роста, но свирепого вида. Это были так называемые циболеро — пастухи крупного скота; в постоянной борьбе с индейцами они приобрели необычайную для испанцев храбрость. Они усердно курили табак, завертывая его в листья маиса, и на разостланных одеялах играли в карты, ставкою служил табак, проигравшие громко ругались, а выигравшие насмехались над ними. Разговор шел на грубом испанском наречии, еле понятном.
Кроме этих характерных групп были и отдельные характерные личности. Были французы, канадские путешественники, беглецы из армии, которых можно было узнать по их белым шинелям; они распевали военные песни со свойственным им жаром. Были тут и покоренные индейцы, с которыми обращались как со слугами; наконец, мулаты, негры, бежавшие с плантаций Луизианы и предпочитавшие жизнь, полную приключений, побоям управителей. Были тут люди в мундирах, покинувшие свою должность где-нибудь на границе. Были даже пришельцы с Сандвичевых островов. Одним словом, лагерь представлял необыкновенную смесь лиц, племен и костюмов. Судьба закинула их сюда из разных мест, и они образовали нечто особенное в своем роде — армию охотников за черепами.
Глава IX
АНГЛОСАКС И ИНДЕЕЦ
Генрих вернулся к дереву, под которым расположился раньше. В это время он услышал крик журавля, поднял глаза и увидал небольшую голубую птицу, летевшую очень низко по направлению к лагерю, она точно напрашивалась на выстрел. Действительно, какой-то мексиканец выстрелил, но так неискусно, что птица продолжала лететь. Саксонцы начали смеяться, а один из них сказал громко:
— Дурак, тебе и в развешенное одеяло не попасть с твоим негодным ружьем.
Генрих обернулся к говорившему. В эту минуту двое охотников одновременно прицеливались в птицу. Одного из них он еще раньше заметил, другой был индеец. Оба выстрела слились в один; птица перевернулась в воздухе и, падая, повисла на дереве. Стрелявшие не видели друг друга, так как их разделяла палатка, и каждый, таким образом, приписал себе удачный выстрел.
— Хороший выстрел, Гарей! — сказал молодому охотнику его сосед. — Да сохранит Бог всякого от твоего верного прицела.
Индеец в это время обходил палатку; услыхав эти слова и увидав дым от выстрела, он обратился к Гарею.
— Сударь, вы стреляли?
Эта короткая фраза была произнесена на чистейшем английском языке. Обстоятельство это само по себе должно бы было привлечь внимание Генриха, но фигура индейца еще раньше поразила его.
— Кто этот индеец? — спросил он у Годэ, очутившегося рядом с ним.
— Я уже спрашивал о нем — такая у него гордая осанка! Но никто не мог мне сказать, кто он; сказали только, что он недавно приехал, что его никто не знает, но что капитан поздоровался с ним за руку.
Индейцу было около тридцати лет, ростом он был около семи английских футов. Его высокий лоб, орлиный нос и строгие черты лица обличали ум и энергию. На нем была охотничья блуза из замши, отлично выделанной, такой, какая идет на перчатки, на груди она была вышита, ворот обшит горностаем. Горностаевыми же цельными шкурками был обшит подол блузы, что составляло красивое и вместе драгоценное украшение. Но что особенно отличало этого индейца от остальных, так это головной убор. Черные длинные блестящие волосы падали на плечи и доходили до пояса. Его шапочка была кругом усажена орлиными перьями — это высшее щегольство у индейцев. Высокий головной убор придавал ему еще больше достоинства. Белая буйволовая шкура красиво падала с его плеча. Все вообще напоминало «короля меровингов». Драгоценные камни, служившие украшением для одежды и оружия, были подобраны со вкусом; на древке ружья были серебряные насечки. Это был в полном смысле идеал индейца, в котором, однако, ничто не напоминало дикаря. Он необыкновенно вежливо обратился к охотнику с вопросом, тот, напротив, грубо отвечал:
— Стрелял ли я? Да разве ты не слыхал выстрела? Не видел, как птица упала? Посмотри, вот она болтается на дереве.
— Должно быть, мы выстрелили одновременно.
— Полюбуйтесь на этого господина! Мне дела нет до того, произошло ли это одновременно или разновременно. Я знаю одно, что я стрелял и попал в цель.
— Мне кажется, что и я попал в цель, — скромно возразил индеец.
— Как бы не так: из этого игрушечного ружья! — насмешливо произнес Гарей, взглянув с презрением на блестящую штучку своего соперника и глядя с нежностью на бронзовый ствол своего громадного ружья.
Он тщательно вытер его и снова зарядил.
— Игрушка, если хотите, — возразил индеец, — но она не уступит другому ружью в меткости и силе удара. Я ручаюсь, что мой выстрел пробил птицу насквозь.
— Видите ли, господин (так как такого нарядного индейца надобно, конечно, величать господином), очень легко узнать, кто попал в птицу. Ваш калибр будет, вероятно, около 50, мой же 90. Остается только посмотреть.