Майн Рид – Пропавшая гора (страница 2)

Носилки подвешены между двумя мулами и спереди и сзади привязаны к дышлу; мулами управляет здоровый детина в бархатном жакете и в кальцонерах, в сапогах из штампованной кожи и черном сомбреро с серебряной лентой вокруг. Но в группе есть и четвертый персонаж, отличающийся от остальных и не похожий ни на кого в караване, кроме одного из них – англичанина. Этот юноша – потому что он действительно очень молод – похож на него, как сын на отца, и таковы на самом деле их отношения.

Генри Трессилиан, которому только что исполнилось семнадцать лет, молодой человек, светловолосый, со светлой кожей и тонкими чертами лица, не детскими и женственными, но свидетельствующими о храбрости и решительности, с сильной и ловкой фигурой. Он сидит верхом, наклонившись к носилкам. Возможно, изнутри на него с восторгом смотрят чьи-то глаза; его лицо говорит, что он был бы рад этому. Сейчас у всех глаза, в которых совсем недавно было тревожное выражение, сейчас радостно сверкают. Видна Пропавшая гора; со страхами покончено, и скоро будет покончено со страданиями.

– Anda! Adelante! (Вперед!) – кричит Педро Висенте.

Его слова разносятся вдоль всей линии, их сопровождают возгласы других людей, скрип колес и хлопанье кнутов, и фургоны снова начинают двигаться.

Глава II

Койотеро

Шахтеры – не единственные путники, которые в этот день направляются к Серро Пертидо. В тот момент когда караван, двигаясь с юга, увидел гору, другая группа приближалась к ней с севера; впрочем, она гору еще не видела, потому что была дальше на равнине.

Эта новая группа отличается от уже представленной читателю по внешности и почти во всех других отношениях; в ней почти втрое больше людей, хотя в целом группа занимает гораздо меньше места. Потому что в ней нет ни фургонов, ни вообще каких-либо экипажей на колесах, ни вьючных мулов, ни стада скота. Не отягощены эти люди также женщинами и детьми, никаких носилок с дамами. Все эти люди мужчины, все верхом, у каждого с собой вещи, которых совсем немного. Их снаряжение состоит в основном из сумок с продовольствием и сделанных из тыквы фляжек для воды; все это за плечами или привязано к лошади. Столь же мало места занимает и их одежда; большинство в набедренных повязках, лосинах и мокасинах; в запасе одеяло или плащ. Исключение составляют с полдюжины человек, которые кажутся главарями, в особенности один из них.

Этот человек обладает знаком отличия, который поставил бы в тупик знатоков геральдики христианского мира. И этот знак не на щите, хотя щит у этого человека есть. Он изображен на бронзовой груди, это ярко-красная татуировка; на ней изображена свернувшаяся гремучая змея с поднятыми головой и хвостом, с широко раскрытой пастью и высовывающимся раздвоенным языком. Ниже изображены другие символы гнева и угрозы, один из них, белый и расположенный в центре, хорошо известен во всем мире. Это череп и скрещенные кости.

Вряд ли стоит объяснять, что человек в таком свирепом облачении – индеец, как и все его сопровождающие. Они из племени, известного среди всех остальных племен своей кровожадностью: это апачи, или «койотеро», названные так из-за сходства, душевного и морального, с койотами – шакалами западного мира.

Отсутствие женщин, детей и вещей свидетельствует о том, что поход военный – набег; оружие говорит о том же. У них с собой ружья и длинные копья с привязанными вымпелами, которые когда-то, несомненно, развевались над головами мексиканских копейщиков. Есть у них и пистолеты, среди них даже револьверы; есть и нарезные ружья новейшего образца, и видно, что пользоваться ими они умеют. Если цивилизация их чему-то и научила, то лишь тому, как убивать.

Они движутся не толпой и не грудой, но строем по двое. Индейцы прерий и пампасов давно усвоили военную тактику своих бледнолицых врагов, их кавалерийский строй, и применяют его. Но нигде не делают этого так успешно и умело, как в северных штатах Мексики: Тамаулипас, Чивава и Сонора, где команчи, навахо и апачи боевым строем нападают на своих бледнолицых соперников и рассеивают их, как мякину. Индийская цепочка – обычный синоним строя, когда всадники выстраиваются цепочкой один за другим, – давно оставлена этими трансатлантическими кентаврами; к своему прежнему строю они возвращаются там, где это позволяют природные условия.

На просторной равнине, где сейчас находится отряд апачей, есть такие условия; индейцы могли бы двигаться свой прежней вытянутой цепочкой; однако теперь их больше двухсот, и они предпочитают строй парами. В отличие от шахтеров, которые три дня шли по безводной пустыне, индейцы хорошо знают местность, знают все ручьи и источники и поэтому не страдали от отсутствия воды. И сейчас не страдают, потому что их маршрут проходит вдоль ручья – маленькой речки, которая, несмотря на продолжающуюся засуху, по-прежнему течет в своем русле. Это приток реки Рио Сан Мигель, которую местные жители называют Хоркаситас; индейцы движутся на юг вдоль этого притока, и жажда им не грозит.

На закате они видят Серро Пертидо. Им это название неизвестно, они называют эту гору Научампатепетл. Это обстоятельство указывает на сходство языка индейцев северной Мексики и ацтеков юга. На языке ацтеков одна вершина в горах Пероте называется Кофре, синоним слова «Нанчемпа», означающего ларец или сундук. Гора Серро Пертидо, видимая с определенного угла, очень похожа на сундук и на гору на юге.

Но отряд краснокожих не думает ни о филологии, ни об этнографии; мысли их заняты совсем другим: грабежами и убийствами. Потому что они совершают набег, их цель – поселения вдоль Хоркаситаса.

Однако сейчас при виде горы их занимает другой вопрос: возможно ли и благоразумно ли продолжать движение, не останавливаясь на ночь. Некоторые говорят да, но большинство нет. До горы еще больше двадцати миль, хотя кажется, что только десять. В разреженной атмосфере плоскогорий Соноры расстояния обманчивы, как и говорил Педро Висенте. Но местные обитатели, и прежде всего аборигены, это хорошо знают и действуют соответственно. К тому же койотеро, как и гамбусино, бывали в этой местности и знают каждый ее фут. Так что при обсуждении говорят только о состоянии лошадей. С утра они проделали больше пятидесяти миль, и лошади устали; еще двадцать миль могут их убить. А двадцать миль до Научампатепетла они проделают завтра еще до полудня.

Обсуждение продолжается, и заканчивает его индеец с описанным гербом на груди; он спешивается и вколачивает колышек, чтобы привязать лошадь. Его пример обладает силой приказа, все остальные следуют ему; образуется лагерь. Делается это просто: лошадей привязывают и снимают с них упряжь. Потом собирают сухие ветки и разжигают костры – не для тепла, а для приготовления еды. Нужно забить эту еду: индейцы ведут с собой запас продовольствия. Это несколько запасных лошадей, которых гонят вместе со всей кавалькадой. Ножом одной из них перерезают горло, потоком выпуская кровь, и лошадь падает мертвая. Ее свежуют и разрубают на части, куски накалывают на палки и держат над огнем.

У гиппофагов [Так древние греки называли скифов, употребляющих в еду конину] есть в изобилии и растительные продукты: семена шишек piñon [Американский кедр] и бобы с дерева альгаробия; те и другие деревья растут поблизости. Собирают достаточное количество тех и других и поджаривают на кострах. Получается отличный гарнир к конине.

Есть и фрукты. Индейцы собрали плоды нескольких видов кактусов, лучшие из них – питайя; эти кактусы в высокими прямыми стволами и ветками, как канделябры, окружают лагерь. Так что в пустыне – ведь они находятся в пустыне – индейцы заканчивают ужин десертом. Приготовлено кое-что и на завтрак, еда редкая и необычная, но им знакомая; для одной ветви племени – мескалерос – это основной продукт питания, так что они даже по нему называются. Этот продукт – растение мескаль, разновидность агавы. Едят стебель этого растения, от которого отходят жесткие колючие листья; и лагерь койотеро показывает, как его готовят для еды. Несколько растений срезают у основания, отрубают листья и очищают ствол от коры; остается яйцеобразная растительная масса размером с голову человека или огромную свеклу. Тем временем в земле выкапывают яму, обкладывая ее стороны и дно камнями. Внутрь бросают горячие угли, почти заполняя яму. Делается перерыв, во время которого угли перегорают, становятся пеплом, а камни раскаляются. Мескаль, завернутый в шкуру только что зарезанной лошади, окровавленной стороной вместе с обрывками мяса внутрь, опускают в яму и покрывают землей. Здесь он печется всю ночь, а утром образуется блюдо, от которого на отказался бы и Лукулл.

Койотерос, уверенные в завтрашнем дне, ложатся спать довольные и не выставляют охрану; каждый закутывается в свое одело, постелью им служит голая земля, а пологом – усеянное звездами небо.

В этой ненаселенной и бездорожной местности, где тропы известны только им, они не боятся встретиться с врагом. Они не подозревают, что в двух часа езды от них разбили свой лагерь враги их расы, и их слишком мало, чтобы они могли оказать сопротивление. Если бы знали, все вскочили бы, оседлали лошадей и поскакали к Научампатепетлу.

Глава III