Майн Рид – Пропавшая гора (страница 11)

Оба они, конечно, индейцы, один из них сам Эль Каскабель, а второй – младший вождь, его главный помощник. Они в разведке – пытаются определить, смогут ли осаждающие в темноте незаметно подняться и захватить осажденных врасплох.

Все время после захвата лагеря Гремучая Змея думает, и мысли у него тревожные. Не сожаления о возможном отказе от набега на поселки по Хоркаситасу. Вряд ли осада займет много времени, да и добыча будет достойной компенсацией. Он изучил покинутый лагерь, нашел указания на богатство и уверен, что наверху есть сокровища. Они вознаградят за время, потраченное на осаду. А что касается мести – большая группа шахтеров, не меньше ста человек, с женами и детьми, и между ними знатные сеньоры: смерть всех мужчин, захват женщин – это будет достойная месть.

Однако он испытывает сомнения. До захода солнца их не было, но теперь появились. Потому что ему пришла в голову мысль, не приходившая раньше ни ему, ни его воинам. Не могли ли шахтеры послать человека с просьбой о помощи? Если послали, помощь придет, и она будет достаточно сильна, чтобы снять осаду. Теперь вождь знает, что осада может быть долгой. Найденные в фургонах остатки продовольствия говорят о том, что наверх его унесли много. Вдобавок изобилие дичи и неограниченные запасы воды – настоящая природная крепость. Неудивительно, что вождь койотеро нервничает при мысли о посыльном. А он мог незаметно уйти. Они были очень далеко и могли его не увидеть.

Несмотря на темноту, наверху есть люди, которые видят вождя и его помощника. У выхода из расселины караулит группа шахтеров. Они только что пришли на дежурство, сменив предыдущую группу. Дон Эстеван, по опыту знающий, что в ранние часы опасности нападения индейцев нет, поручил в это время охрану не самым надежным людям. А вот между полуночью и утром нужно опасаться краснокожих, и здесь в охрану отобраны лучшие караульные, и в их число входят Педро Висенте и его верный Ахат [Верный Ахат – друг и спутник Энея в поэме Вергилия «Энеида»] Генри Трессилиан.

Вряд ли это можно назвать караулом – всего лишь небольшая группа часовых. Особых опасений, что индейцы так скоро и без серьезных размышлений попытаются подниматься, нет.

– Может, они никогда не решатся, – говорит гамбусино в дружеском разговоре с караульными. – Зачем им это? Они хорошо понимают, как это опасно. Захватив нас в сеть, как рыбу, они не станут сами лезть в воду, потому что знают, что в ней есть tiburones (акулы).

Висенте когда-то нырял за жемчугом в заливе, отсюда его морские сравнения.

– Да, tintoreros [Сельдевая акула (исп.)], – говорит он, называя самых опасных представителей акульего рода и положив руку на большие камни, рядом с которыми лежит. – Я хотел бы, чтобы они попробовали и первым шел бы Гремучая Змея. Это дало бы мне возможность рассчитаться с художником за плохой рисунок у меня на груди – бросив ему в голову одного из этих красавцев. Malraya! У меня может никогда не быть возможности рассчитаться, особенно сейчас.

За его последними словами, полными разочарования, следует молчание. Новые часовые, только что начавшие исполнять обязанности, считают разумным познакомиться с тем, что происходит внизу. Все они лежат за парапетом из больших камней. Они видели, какая дальность стрельбы у «королевы Анны»; тяжелая пуля в любую минуту может просвистеть в расселине, и лучше не быть у нее на пути. Поэтому они лежат, но глаза у них выше камней, и они имеют возможность осторожно смотреть вниз. Но ничего не видят, даже равнину и озеро; не слышат звуков, которые могли бы издавать люди, но знают, что дикари расставили внизу часовых, и поэтому какое-то время просто прислушиваются.

Наконец, убедившись, что повода для тревоги нет, Висенте достает cajoncito (коробочку) с сигаретами и закуривает. Его товарищи поступают так же; молодой англичанин, давно освоившийся с обычаями страны, тоже курит, только гаванскую сигару.

Проходит несколько минут, и тут гамбусино, посмотрев на юго-запад, видит то, что заставляет его выплюнуть сигарету и посмотреть внимательней. Он смотрит на небо: узкая щель между тучами по краям стала желтовато-белой. Луна должна быть близко к ней – она действительно близко, а вот она и в самой щели: вылетает из тьмы, как стрела.

Ночная тьма мгновенно сменяется дневным светом; каждый предмет на ллано, даже самый маленький, становится виден на мили вплоть до горизонта. Но их взгляды, особенно взгляд Педро Висенте, так далеко не устремляются: гамбусино сразу видит внизу то, что привлекает его взгляд. Это не линия часовых, хотя их он тоже видит, но две человеческие фигуры внутри этой линии и ближе, у самого начала ведущей вверх тропы. У одного из этих людей он видит знак, в котором ошибиться невозможно, – череп на груди, который при свете луны кажется вырезанным на бронзе.

– Carraia! Эль Каскабель! – возбужденно восклицает он; не произнеся больше ни слова и не потратив ни одной лишней секунды, поднимает ружье к плечу, прижимается щекой к ложу и направляет ствол вниз.

Блеск – грохот – и пуля летит. Снизу полный боли крик, еще один крик, гневный; они свидетельствуют, что стрелок попал в цель.

Стрелявший понимает это: он не только слышит, но и видит. Все видят: человек внизу пошатнулся, он готов упасть, но другой протягивает руки – отчасти удивленно, но и для того, чтобы подхватить падающего.

Только мгновение видна эта сцена. Так же неожиданно, как показалась, луна исчезает за непрозрачными тучами, и все, как и раньше, погружается в темноту.

Глава XIV

«Фанданго смерти»

– Думаешь, ты его убил?

Вопрос задает дон Эстеван; выстрел гамбусино разбудил его, и он торопливо пришел к караульным.

– Абсолютно уверен, твоя милость, – следует спокойный и уверенный ответ.

– Мы видели, как он пошатнулся, должен был упасть, – уверенно говорит другой караульный.

– Если бы пуля прошла между ребрами, человек может останется жить, – продолжает Висенте, – но это маловероятно. Я не ошибся, попал точно в центр рисунка; я слишком хорошо его помню. К своему несчастью, его он сделал очень отчетливым.

– Раз ты это видел, это должен быть Эль Каскабель.

– Это он, иначе я бы не стал сразу стрелять. Не был так уверен в своем ружье. Все-таки расстояние слишком большое.

– Пуля могла попасть, но не убить его, только оглушить.

– Если твоя милость согласен на пари, ставлю на то, что Гремучая Змея откинул ноги или, если говорить о его имени, сделал последний извив.

Слушатели готовы были рассмеяться его необычным словам, но им помешала его последовавшая сразу речь.

– Никакого пари, твоя милость, слишком поздно! Честь не позволяет мне биться об заклад, когда нет никаких сомнений. Слышите?

Дон Эстеван и все остальные слышали звуки снизу – печальные голоса, говорящие о чьей-то смерти. Со стороны лагеря доносится низкий вой, словно койоты принимают участи в скорбном плаче. Но с перерывами слышны и другие голоса: восклицания, полные гнева, воинский клич апачей, призывающий к мести, кровь за кровь.

Целый час продолжается этот адский шум, и его усиливает эхо от стен горы. Затем неожиданно следует тишина, загадочная и зловещая. Неужели дикари, чтобы удовлетворить свой гнев, решили подниматься любой ценой? Темнота, такая же густая, как раньше, им на руку и может их соблазнить.

Это вероятно, и часовые усиливают бдительность, и их число увеличивается. После такого серьезного события все, за исключением женщин и детей, не спят и постоянно передвигаются между лагерем и началом расщелины, но к самой расщелине стараются не подходить. Они помнят о большом мушкете, хотя до сих пор ни из него, ни из другого оружия дикари не стреляли. Если они задумали нападение, то скрытное и беззвучное.

Сохраняя молчание и напрягая слух, караульные ничего не слышат. Но индейцы могут подбираться, как кошки, в особенности койотерос, которые не зря названы койотами. И сейчас они могут неслышно ползти меж стволами мескита и кактусов.

– Я не слишком боюсь, что они испробуют эту хитрость, – немного погодя говорит гамбусино. – Но если вы считаете это полезным, камарадос, – возможно, вы правы, – давайте потратим несколько этих камешков. – Он показывает на собранные камни. – С полдюжины.

Камарадос понимают, о чем он говорит; и так как дон Эстеван ушел в палатку, оставив Висенте командовать караулом, все говорят, что согласны с ним.

Спустя мгновение камень перетаскивают через край, и он катится вниз, ломая ветки, сдвигая другие камни, которые катятся вслед за ним. Но никакого ответа, кроме эха от шума их падения, ни криков, ни стонов, какие были бы слышны, если бы камень задел человека. Немного погодя выпускают другой камень – с тем же результатом, затем еще и еще через равные интервалы: боеприпасы надо экономить; все это время караульные спокойны, они понимают, что человек, краснокожий или бледнолицый, не устоит против лавины, такой же опасной, как те, что срываются с Альп.

При первых признаках рассвета перестают, потому что теперь могут рассчитывать на свое зрение. Глядя на равнину внизу, они видят у основания расщелины только камни, которые сами скатили, и другие осколки. Дальше, как и следовало ожидать, линия мрачных часовых, но никаких других людей, живых или мертвых. Притом вождь койотерос мертв, его унесли в лагерь бледнолицых, и теперь он лежит в большой палатке лицом вверх; бледный сумеречный свет падает на страшный рисунок у него на груди, но рисунок больше не белый, он красный, с темным пятном в центре, куда попала пуля гамбусино.