Майн Рид – Королева Озер. Белая скво. Призрак у ворот. Рассказы. (страница 69)

И увы! Как и на эмигрантских кораблях, в конце пути слишком доверчивая девушка обнаруживала, что спутник, какой-нибудь веселый Лотарио[49] в охотничьей кожаной куртке, жестоко обманул ее.

Помимо больших и хорошо организованных караванов нередко американскую пустыню пересекали и меньшие группы — два-три эмигранта вместе со своими семьями. Такие караваны обычно выступали из пограничных поселков какого-нибудь западного штата, где населения мало и невозможно собрать большой караван.

Еще реже, хотя и такое происходило в действительности, можно было встретить путника, совершающего это большое путешествие в одиночку или в сопровождении только своей семьи! Такие тоже выходили из пограничных поселений; прихватив жену, детей и имущество, погрузив все в обычный деревенский фургон, они бесстрашно пускались в путь длиной в две тысячи миль — и ни одна из этих миль не была им знакома.

Многие такие безрассудные авантюристы — их можно было бы назвать эксцентричными, хотя не совсем безопасно было бы сказать им так в лицо, — выступали с западных границ штатов Арканзас и Миссури; и не только выступали, но и благополучно достигали цели своего путешествия. На самом деле их ожидали меньшие опасности, чем большие караваны. Краснокожие пираты прерий как будто уважали таких бесстрашных путников; отчасти они действительно восхищались их смелостью; но, несомненно, играло свою роль и то обстоятельство, что у таких путников ничего не было и что не искушало алчность дикарей.

Арканзас и Миссури посылали и продолжают посылать множество таких смелых авантюристов с безрассудным темпераментом, но особенно прославилась «страна Пайк» в штате Миссури[50]. Эти люди, родившиеся и выросшие на границе, в местности, слабо населенной и почти лишенной поселков, не знали, что такое город. Для них Сент-Луис или любой другой большой город — все равно что море для человека, выросшего за сотни миль от моря на суше. О больших трехэтажных зданиях, образующих улицы и города, они знали только по картинкам в газетах; относительно большинства особенностей современной цивилизации они были так же невежественны, как краснокожие, чьи охотничьи территории они захватывали. В смысле красочности перемена была к худшему. Дикари, бронзовокожие, одетые в расшитую бусами кожу, вооруженные луками и копьями, сменились «пьюками»[51], в грубой одежде из домотканых материалов со слишком высокой талией и короткими рукавами, из которых торчали длинные, похожие на обезьяньи, руки. И как нелепо выглядела войлочная или фетровая шляпа с обвисшими полями, обычно поношенная и изодранная, сравнительно с короной из раскрашенных перьев; не говоря уже о грубых сапогах из бычьей кожи вместо индейских мокасинов — эта обувь по грациозности формы соперничала с котурнами древних.

Люди «страны Пайк» не отличались цивилизованностью и не обладали картинностью дикарей, но у них были качества, достойные восхищения. Такой человек, вооруженный топором с лезвием в два фунта весом, с рукоятью в три фута длиной, заходил в сосновый лес, расчищал четверть акра, строил удобный бревенчатый дом — и все это за три дня! А из ружья в шесть футов длиной попадал в белку на вершине дерева и убивал зверька, не повредив шкурку. Такими было большинство тех, кто при первых же сообщениях о золотых россыпях Калифорнии, двинулся из Миссури, не дожидаясь, пока создадутся большие группы; эти люди просто запрягали старую деревенскую пару, сами садились верхом и отправлялись в путешествие, по расстоянию равное плаванию Колумба, а по опасностям и трудностям превосходившее его.

По-прежнему с западных границ Арканзаса и Миссури устремляется все тот же и так же организованный поток эмиграции. Даже сегодня путешественник, пересекающий равнины, может встретить одинокий фургон в сопровождении одного или двух мужчин — один верхом, второй на сидении кучера; внутри, под изношенным пологом, одна или две женщины; вокруг них с полдесятка детей всех размеров и возрастов; может быть, один или два постарше трясутся верхом вслед за экипажем.

Именно такое зрелище предстало моему взгляду, когда я сам направлялся в Калифорнию в составе небольшого отряда, пересекавшего равнины скорее ради удовольствия, а не из выгоды. Как обычно, мы сопровождали группу эмигрантов, которые намерены были поселиться на берегах Тихого океана. На хорошей лошади я проехал вперед; меня сопровождал спутник, тоже на хорошей лошади и хорошо вооруженный. Нашей целью было изучение природы в отсутствие людей. Мы надеялись увидеть снежного барана или медведя, прежде чем их спугнет наш караван.

Мы вступили в район Скалистых гор и ехали по одному из дефиле[52], когда вместо дичи увидели впереди экипаж, медленно продвигающийся на четырех колесах, — фургон. Маленький и нелепый, с поношенным коленкоровым навесом, он со скрипом продвигался по каменистой дороге.

Подъехав, мы обнаружили в нем одну женщину; держа у груди ребенка, она сидела среди кухонных принадлежностей.

Мужчина, который мог бы быть ее мужем, но не походил на мужа, сидел на облучке впереди и управлял двумя лошадьми, которые с трудом тащили фургон.

Так как ни она, ни он не обратили на нас особого внимания, мы только поклонились, проезжая мимо, и поскакали вперед; конечно, нас удивил этот одинокий старый фургон с его содержимым — мужчиной, женщиной и ребенком, — двигающийся в Калифорнию. Достаточно, чтобы возбудить любопытство и строить предположения.

Мы все еще говорили об этом, когда боковое ущелье, способное дать прибежище снежному барану или медведю, заставило нас свернуть с дороги; мы решили, что сможем вернуться на дорогу кружным путем. Лошади у нас свежие и выдержат несколько лишних миль.

Свернув в боковое ущелье, мы начали подниматься. Ехали мы молча, в надежде на удачный выстрел. Временами в таких ущельях пасутся дикие овцы; иногда они приходят пить из ручьев, которые обычно протекают по дну. И когда начинают убегать по крутым склонам, их можно подстрелить.

Однако главная причина, по которой мы покинули тропу, заключалась в том, что два человека из нашего каравана — наш проводник и еще один — проехали вперед, чтобы выбрать место для ночевки. Пока они едут перед нами, у нас нет надежды встретить дичь на часто используемой тропе; именно поэтому мы с нее и свернули.

Поднявшись на значительную высоту и не встретив в зарослях никого крупнее сойки, мы оказались на каменном выступе, с которого открывался вид на дефиле, по которому внизу проходит тропа. Но мы увидели также, что крутой обрыв мешает продвижению вперед; нам придется вернуться и по боковому ущелью снова выйти на основную тропу.

Раздосадованные этим двойным разочарованием, мы уже готовы были направить лошадей вниз, когда до нас донесся из ущелья какой-то звук. Мы продвинулись на шаг-два вперед и, согнув шею, заглянули вниз с края обрыва. Да, там внизу источник звука — группа людей, очевидно, с того же фургона. В центре типичный человек из «страны Пайк», в домотканой куртке с высокой талией и короткими рукавами, в поношенной войлочной шляпе, в тяжелых грубых сапогах с заткнутыми в них брюками. Он сидел верхом на лошади, вполне соответствовавшей по своей грубой внешности. Человек был высокий, длиннобородый, в зубах он держал трубку. На несколько футов выдавался ствол длинного ржавого ружья; к седлу были прикреплены сковорода, котелок для кофе и несколько других предметов посуды и кухонных принадлежностей. Вторую фигуру в группе представлял пес, бежавший рядом с лошадью. Но было и четверо других; и именно они прежде всего привлекли внимание, заставили изумленно на них смотреть. Это все были дети, старшему едва исполнилось шесть лет. Двое, самые маленькие, сидели на лошади вместе с мужчиной; один у него на коленях, второй — сзади, на крупе, обхватив мужчину за пояс. Остальные двое: мальчик и девочка — держались за хвост лошади, как будто собирались потащить ее назад. Картина была такая уморительная — особенно в таком отдаленном месте, — что мы с моим спутником едва не расхохотались. Остановила нас только крайняя нелепость зрелища; эта нелепость лишила нас дара речи.

Прежде чем мы вновь овладели ею, поведение мужчины заставило нас молчать. Оно явно указывало на тревогу. Он неожиданно натянул повод и схватил ружье, как будто собирался им воспользоваться; глядя прямо перед собой, он словно расспрашивал тропу впереди.

«Индейцы!» — подумали мы, тоже глядя вперед, в дефиле. Но тут же изменили свое мнение, увидев между двумя скалами огромное четвероногое; его туловище заполняло все пространство между камнями.

— Гризли, клянусь святым Хьюбертом! — воскликнул мой спутник, Мы были одинаково взволнованы, увидев этого знаменитого повелителя Скалистых гор и оба разочарованы, потому что животное было далеко за пределами досягаемости наших ружей: чтобы выстрелить, нам нужно было проехать еще не менее мили. В этот момент каждый из нас отдал бы сто долларов, чтобы оказаться на месте человека из «страны Пайк». Может быть, подумали мы, и он рад был бы с нами поменяться. Но нет. Вместо того чтобы повернуть и устремиться назад, к фургону, как, по нашему мнению, следовало поступить с четырьмя детьми, рослый бородатый мужчина и не думал отступать. Фургона еще не было видно; но даже если бы он был поблизости, это ничего не изменило бы. «В Миссури мне такое приходилось видеть, что никакой гризли меня не испугает», — так сказал он нам впоследствии, когда мы познакомились.