Майн Рид – Бандолеро (страница 16)

В том, что он мне рассказал, не было ничего странного. Хотя, возможно, и не самый обычный случай в Мексике. Тем не менее, я заинтересовался бы им не больше, чем, скажем, рассказом о том, что на улицах Лондона — например, на Блумсбери-стрит — женщину остановил оборванец-грабитель и отобрал носовой платок, сумку для карточек и флакон с нюхательной солью.

Вся эта история лишь усилила боль от воспоминаний об убитом друге и ненависть ко всему братству сальтеадорос. Но к этому примешивалось и другое чувство, которое мне трудно объяснить. Во внешности старого дона было что-то трогательное, хотя говорил он элегантно и с выразительностью образованного человека.

Я не пытался сопротивляться этому чувству. Напротив, сразу решил передать его просьбу генералу и подкрепить ее всем своим влиянием, насколько это возможно. Я был уверен, что теперь мне представится случай наказать бандитов — пусть не тех, что убили моего друга, но и эти вели бы себя не лучше, если бы представилась возможность.

Прежде чем перевести генералу рассказ, я решил, что пора узнать имя просителя.

— Как вас зовут? — спросил я, глядя ему в лицо. У меня было смутное впечатление, что я где-то уже его видел. — Вы ведь не назвались? Генерал может захотеть узнать ваше имя.

— Эусебио Вилья-Сеньор, аль сервисио. [34]

Я вздрогнул, как от выстрела. О! Какие воспоминания вызвало у меня это имя!

Я мгновенно вернулся мыслями в Город Ангелов, на Калье дель Обиспо, вернулся к своей печали. А ведь мне уже начинало казаться, что я от нее излечился!

С усилием я подавил свои эмоции, или, по крайней мере, их внешнее проявление.

Поглощенный собственным горем, дон Эусебио ничего не заметил, а генерал был по-прежнему погружен в свои стратегические размышления.

Теперь я был глубоко заинтересован в деле просителя и не стал больше терять времени. Я использовал все красноречие, каким обладаю. Наша объединенная мольба была услышана, и мне было разрешено преследовать любую шайку разбойников, какую выберу.

Нужно ли говорить, что мне нетрудно было сделать выбор?

Глава XXVIII. НЕПОСЛУШНАЯ ДОЧЬ

Не стану пытаться описывать ту черную бурю, которая бушевала в моей груди, когда я вышел из президентского дворца.

Дон Эусебио шел рядом со мной. По приказу генерала он отдал свое дело в мои руки и себя самого — в мое распоряжение.

Узнав его имя, я ощутил острую боль: заново открылась рана. И боль происходила не только от услышанного рассказа. И не только от мысли, что Долорес Вилья-Сеньор сейчас в руках жестоких бандитов! Такую же боль, а может, и большую, причиняла мне мысль о том, что сеньорита принадлежит Франсиско Морено!

Со стыдом признаюсь, что на какое-то мгновение почувствовал даже удовлетворение! Ревность и гнев были живы в моем сердце!

Но такие неблагородные мысли недолго занимали меня. Вскоре они сменились другими, более чистыми н святыми. Ожили рыцарские чувства. Слабая женщина во власти диких, развратных людей — не одна, две женщины, но я мог думать только об одной. Она уведена разбойниками в какое-то отвратительное убежище, и там сейчас идет похотливый кутеж.

Воображение подсказывало мне страшные картины. Они изгнали ревность из моего сердца, а вместе с ней и бессмысленный гнев. И как только эти чувства исчезли, я ощутил легкую, едва уловимую радость, словно возрождение забытой надежды. Что, если именно я освобожу Долорес Вилья-Сеньор от свирепых похитителей, избавлю от позора на всю жизнь? Не сменится ли благодарность, вызванная этим поступком, другим, более глубоким чувством?

Я готов был рискнуть чем угодно, даже самой жизнью, чтобы вызвать такую перемену!

Может, я слишком поторопился в своих выводах? Что, если она не отдала свое сердце, все свое сердце Франсиско Морено? Эпизод в Аламеда, который я наблюдал, мог быть всего лишь легким флиртом, в котором так искусны испанки и который часто не имеет никаких серьезных последствий. Или это было простым кокетством, нацеленным на меня?

Утешительные мысли, способные подвигнуть на самые энергичные действия! Дон Эусебио, должно быть, удивился тому, как близко я принял к сердцу его горе. Во всяком случае, это его поразило.

Совершенно не подозревая о моих мотивах, он не только рассказал мне все подробности происшествия в дороге, но и поделился семейными тайнами. Одна из них удивила меня. И вызвала немалое раздражение.

— В разговоре с генералом вы упомянули о каком-то важном деле, которое привело вас в столицу, — сказал я. — Не расскажете ли о нем? Прошу прощения за такой вопрос, но при исполнении долга мне понадобится знание цели вашей поездки.

— Больше не нужно слов, сеньор капитан, — прервал он меня. — Вы так по-дружески отнеслись к моему горю, что я без колебаний расскажу вам все.

Я не стану повторять слова дона Эусебио, вызванные отцовскими чувствами. То, что я услышал от него, очень удивило бы меня, если бы не случайный разговор, подслушанный на Аламеде.

Деревенщина тогда сказал правду своему другу с Юкатана. Дон Эусебио не только пригрозил дочери заточением в монастырь — он как раз направлялся в столицу, чтобы исполнить эту угрозу, когда его остановили сальтеадорос. Его сопровождали обе дочери, но только одна должна была похоронить себя заживо — в аристократическом монастыре «Ла Консепсьон» в Мехико, жилище самых красивых мексиканских девушек.

— Которая из ваших дочерей? — спросил я с такой экспансией, что дон Эусебио удивленно вскинул брови.

— О! — заметил я, пытаясь справиться с возбуждением. — Мне показалось, что вы говорили о двух дочерях. Конечно, одна старше другой. Или они близнецы?

— Нет, сеньор, они не близнецы. Одна на два года старше. Именно она должна была служить Господу. Пор Диос! — продолжал он, нахмурившись. — Теперь обеим придется уйти в монастырь. Теперь для них нет иной дороги!

После небольшой паузы он продолжал:

— Это была моя старшая дочь Долорес. Она должна была уйти в монастырь.

— Она сделала это по собственному желанию? — спросил я.

Видно было, что вопрос его смутил. Я в этот момент испытывал не менее сильные и болезненные чувства, чем он.

— Прошу простить меня, — продолжал я, — что так свободно вмешиваюсь в ваши семейные дела. Они, конечно, нисколько меня не касаются. Моя нескромность совершенно неумышленна, уверяю вас.

— О, сэр! Разве я не пообещал вам рассказать все? Вы ведь так горячо приняли мое дело, готовы подвергнуть риску свою бесценную жизнь ради безопасности моих детей! Зачем мне скрывать от вас все, что их касается?

— Это правда, — продолжал он после недолгого молчания. — Правда, что моя дочь не вполне соглашалась на такой шаг. Я заставлял ее сделать это. У меня были для этого причины, сеньор, и я уверен, что, узнав о них, вы одобрите мои действия. Я поступил так ради ее счастья, ради чести нашей семьи и славы Господней. А ведь последнее должно быть главной целью каждого истинного христианина.

Эта серьезная речь заставила меня промолчать. Я ничего не сказал и ждал дальнейших откровений.

— В последнее время, — продолжал дон Эусебио, — точнее, в последние несколько дней я узнал такие обстоятельства, которые вызвали у меня и гнев, и тревогу. Я узнал, что между моей старшей дочерью Долорес и молодым человеком, который недостоин войти в нашу семью, установились близкие отношения. Знайте, сеньор, что имя Вилья-Сеньор… Но к чему говорить об этом? Я не мог смотреть на свою девочку и думать о ее позоре. И потому решил, что она проведет остаток дней, искупляя совершенное преступление.

— Преступление! Какое преступление?

Трудно описать чувства, с которыми я задавал этот вопрос, описать ту боль, с которой ждал ответа.

— Она согласилась соединиться с человеком низкого происхождения; она слушала слова любви из уст крестьянина, леперо!

— Неужели он таков?

— Да, сеньор. В результате анархии и революции в этой несчастной стране он, как и многие другие представители его класса, получил ничтожное повышение — стал офицером нашей армии. Кажется, капитаном. Я уверен, что ваше звание почетно и заслужено нелегко. В армии так называемой республики вчерашний пастух может завтра стать капитаном, а еще через день — разбойником!

— Конечно, вы знаете имя того капитана, которого вы считаете недостойным вашей дочери?

Вопрос был задан машинально. Я знал, что в ответ услышу: «Франсиско Морено».

Глава XXIX. ДОН СЭМЮЭЛЬ БРУНО

До того, как расстаться с доном Эусебио, я услышал от него описание всех подробностей нападения. Вдобавок ко всему рассказанному, я узнал еще одно любопытное обстоятельство. Прежде чем позволить ему уехать в дилижансе, разбойники взяли с дона Эусебио расписку на десять тысяч долларов — как добавочное обеспечение выкупа за дочерей! Они потребовали письменного обязательства, что выкуп будет прислан, как только дон Эусебио достанет деньги. Таковы были странные условия сальтеадорос!

В горах Мексики очень часто заключались такие договоры — и исполнялись! Но кое-что меня все-таки удивляло. Как будет выполнено это странное соглашение?

Мне объяснили, что обычно это делается через посыльного. Посыльным бывает человек, живущий на нейтральной территории — между бандитами и полицией, — если таковой найдется. Посредник встречается с послом, назначенным разбойниками. Условия договора исполняются: пленников отпускают и позволяют уйти без вреда! Иногда в обмен принимают даже чек!