Майлз Нортон – Янтч (страница 2)
Его рубашка Brioni морщилась на животе, а лицо блестело от пота, хотя воздух был холодным, как в операционной.
Карл, поставив стакан перед Джоном:
– Ну что, герой? Пять лет – и ни звонка. То ли мертв, то ли стыдно.
Голос Карла прозвучал слишком громко для этого кабинета. Он поднялся с кресла медленно, как подводная лодка, всплывающая на поверхность. Кожаный Herman Miller астматично вздохнул, освобождаясь от его веса.
– Присаживайся! Не стой как провинившийся стажер.
Джон резко ответил: «Если бы стыд убивал, ты бы сгнил первым».
– Ох, как трогательно! Ты до сих пор думаешь, что твои грехи тяжелее моих?
Его ладонь лениво махнула в сторону мини-бара, встроенного в стену из мореного дуба, темного, как старая кровь. Под холодной LED-подсветкой выстроились бутылки – виски с этикетками шестидесятых, пыльными, как архивы спецслужб. Рядом притаилась бронзовая статуэтка: то ли Будда, то ли переплавленная гильза от снаряда.
– Может быть твои предпочтения уже изменились: виски, джин? Или, может, воду с газом? Итальянскую: у нее пузырьки, как иглы под кожей.
– …тебя тянет обратно.
Джон сжимает стакан.
– Это что, шантаж?
Пока он наливал, Джон заметил детали: часы Patek Philippe на стене, где стрелки показывали разное время, словно отсчитывая параллельные реальности, сейф в углу с цифровой панелью – кнопки стерты от частого набора одного и того же кода, тень за окном (Птица или чья-то рука, замершая в жесте угрозы?).
– Нет, напоминание.
Пауза. Где-то за окном крикнула ворона.
– Как дела-то? Пять лет, чёрт… Ты же теперь, наверное, совсем большой человек?
Джон наливал себе виски, чувствуя, как взгляд Карла ползет по его рукам, шее, вискам – ищет слабые места.
– Работаю. – Пробка хлопнула слишком громко. – А ты? Говорят, масштабы выросли.
Карл фыркнул, потирая переносицу.
– Да че там выросли… – его пальцы сжали стакан так, что лед затрещал. – Знаешь, как сейчас всё дорого стало? Раньше контейнер в порту – копейки. Сейчас – будь здоров.
Тишина.
Джон тихо:
– Чего ты хочешь?
Карл усмехнулся, разглядывая дно стакана, как будто там плавали ответы.
– Охреневший стал, Джон. Раньше хоть три минуты светской беседы терпел, – он поставил стакан, оставив влажное кольцо, похожее на след от бокала на допросе.
Его рука потянулась к MacBook, но не открыла его – лишь провела пальцем по логотипу, стирая невидимую пыль.
Карл улыбается:
– Ты ошибся в одном. Я не хочу. Я предлагаю.
Джон почувствовал, как между лопаток прополз холодок – точный, как прицел снайпера.
Джон резко встает. Карл смеется.
Карл, поднимает гильзу, кладет Джону в карман.
– Ой, прости. Это же не угроза.
– Просто работа.
Он замолчал, давая Джону услышать несказанное: «Возможности» – это когда-либо ты стреляешь, либо в тебя стреляют.
– И?
– И… – Карл вдруг рассмеялся, по-доброму, по-старому. – Да не смотри ты так. Просто подумай. Через пару дней позвоню – выпьем нормально, обсудим.
Его пальцы уже тянулись к телефону – разговор окончен.
– Фрэнк тебя довезет.
Джон вышел, так и не поняв, о чём на самом деле шла речь.
Но в воздухе висело ощущение, что Карл уже поставил галочку напротив его имени – где-то в своем черном ониксовом блокноте.
Машина Фрэнка ждала в тени, прижавшись к бордюру, как подручный киллер перед заказом. Джон тяжело опустился на сиденье. Кожаная обивка холодно хрустнула под ним.
В горле пересохло – не просто жажда, а животное желание залить виски этот ком в горле. Он машинально потянулся к бардачку, но там лишь покачивались пластиковые бутылки с водой. Их этикетки покрыты каплями конденсата, будто слезами.
Фрэнк. Его жетон трезвости тускло блестел на цепочке – десять лет сухого закона. Десять лет с тех пор, как в Мексике…
Джон резко отвернулся к окну, впиваясь пальцами в подлокотник. Мексика. Пыльные улицы, крики на испанском, Фрэнк, тащащий его окровавленного… Нет. Он резко тряхнул головой, словно мог выкинуть воспоминания как назойливых мух. Эти мысли были острее любого ножа – каждое прикосновение к ним оставляло кровавые зазубрины на душе.
Фрэнк молча переключил передачу. Они оба знали – некоторые раны никогда не заживут. Им оставалось только молча курить у их края, боясь сделать лишний шаг.
Дорога домой растворилась в серой дымке. Джон так и не разглядел знакомых перекрестков. Лишь размытые пятна света за окном, мелькающие как кадры старой киноленты, которую кто-то беспощадно склеил, вырезав самое главное.
Машина резко остановилась. Джон задержал руку на дверной ручке, почувствовав, как ладонь стала влажной.
– Спасибо, Фрэнк, – голос его звучал хрипло, будто пропущенный через сигаретный пепел. – Ты сегодня прямо как… оратор. Особенно проникся твоим монологом про… – он намеренно затянул паузу, – молчание.
Дверь распахнулась с глухим стуком.
– Пока! – Джон бросил через плечо, уже выходя на тротуар.
В ответ он услышал лишь тихий скрип кожаного сиденья, когда Фрэнк чуть наклонился, чтобы захлопнуть за ним дверь. Его лицо в этот момент освещала неоновая вывеска. На секунду показалось, будто он что-то хотел сказать. Но только на секунду.
Черный Gelandewagen замер на мгновение, затем плавно тронулся, растворяясь в ночи, как невысказанная мысль. Джон стоял и смотрел вслед, пока красные огни стоп-сигналов не превратились в две крохотные точки, а затем и вовсе исчезли.
Джон взлетел по лестнице, не ощущая ступеней под ногами. Его пальцы сами нашли ключ в кармане, сами вонзили его в замок. Механизм щелкнул сухо, как курок перед выстрелом. Очнулся он только в тот момент, когда дверь захлопнулась за спиной с глухим ударом, будто в склепе.
Замолчал. Замер посреди гостиной, словно на месте преступления. Воздух – спертый, застоявшийся, будто квартира хранила его отпечаток все эти годы. На столе пылился стакан с остатками виски. Вчерашнего? Позавчерашнего? Он уже не помнил. За окном заскреблась ветка, царапая стекло когтями.
Телефон в кармане снова завибрировал. Он не стал смотреть.
Пятнадцать лет решений. Пятнадцать лет компромиссов. Пятнадцать лет крови, пота и лжи – и все они привели его сюда. В эту пустую квартиру с панорамными окнами, где даже эхо шагов казалось чужим, словно пространство отказывалось признавать его присутствие.
Виски обжег горло.
За окном, в кровавом свете заката, над Таймс-сквер кружил ястреб. Одинокий. Хищный. Беспричинный. Он наблюдал, как птица ловит восходящий поток и замирает в воздухе – без усилий, без борьбы. Просто позволяя ветру нести себя. Вот оно. Просто расслабиться…
Но когда он опустил взгляд ниже, на огни рекламных билбордов и слепящие неоновые вывески, они вдруг показались ему дешевыми и плоскими. Как картонные декорации в театре абсурда, где он играл свою роль слишком долго. Эмпайр-стейт-билдинг. Таймс-сквер. Виды, за которые он когда-то продал душу. Теперь они казались… пустыми.
Он подошел к окну, прижал ладонь к холодному стеклу. Где-то там, внизу, кипела жизнь – люди спешили, смеялись, ругались, жили. А здесь, наверху? Дорогая обертка с пустотой внутри.