Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 41)

Я знаю: стоит оказаться на носилках, и битва проиграна. Меня отвезут в больницу, и наше путешествие закончится не так, как должно. Сама не знаю, откуда берутся эти слова, но когда они вылетают у меня изо рта, я понимаю, что этой линии и следует держаться.

– Только попробуйте меня уложить, и я отсужу у Диснейленда миллион баксов.

О, эта гримаса ужаса на лице крепкого, мускулистого мужика – ничто с ней не сравнится.

– Непременно подам иск, бог свидетель, если уложите меня на это. – Я скрещиваю руки, стараясь при этом не скривиться от боли. Прищуриваюсь злобно: – И это будет ваша вина.

Джек машет людям с носилками – подождать.

– Мэм, с вами что-то неладно, – напряженно выговаривает он. – Мы обязаны выяснить, в чем дело.

Мощная нижняя челюсть дрожит, выдавая искреннюю озабоченность, но мне какое дело? Я свою партию разыграю до конца.

– Я прекрасно знаю, в чем дело, и нет надобности ехать в больницу, чтобы уточнять диагноз. Я отлично себя чувствую. Просто помогите мне встать, посадите на этот скутер, и мы покинем Диснейленд. Вам больше не придется с нами возиться.

Он взвешивает варианты. Вздыхает, поглядывает на своего напарника, потом снова оборачивается ко мне:

– Вы должны подписать заявление, что отказываетесь от любой медицинской помощи.

– Мне все равно. Я подпишу что угодно. Просто дайте нам убраться отсюда ко всем чертям.

– Ладно, – резко отвечает Джек Лалэйн. Он обижен. Еще бы. Я взяла верх.

После того как такси высадило нас у трейлера (впервые вижу такси в Диснейленде), я принимаю две последние голубые таблетки, даю Джону валиум, и мы оба долго, долго спим. Дискомфорт частенько меня беспокоит. Я пробуждаюсь и снова проваливаюсь в дремоту, мне снятся дети, наши совместные путешествия – и те, которые мы так и не совершили. Снится Кевин, грусть, которая никогда не уходит из его глаз, и та печаль, что ему предстоит. И Синтия – она сильная. Она возьмет основную ношу на себя, как всегда это делала. С детьми все будет хорошо, говорит мне во сне мое “я”. Они знают, что мама и папа всегда их любили и что жизнь не сводится к тому, чем она завершается.

Я просыпаюсь – дискомфорт все еще при мне, только немного более сносный. Будильник в трейлере показывает 20.07. Душно, несет омерзительно сладкой вонью. Достаточно быстро я соображаю: накрылся наш маленький холодильник.

В трейлере темно, так что я решаю включить свет. Когда мы укладывались, мне хватило соображалки прихватить с собой фонарь на батарейках. Я чуть не теряю сознание, потянувшись за ним, пришлось с минуту сидеть-пыхтеть, прежде чем попытаться снова. Утираю лоб, щелкаю выключателем, лампочка мигает, потом медленно наливается коричневым тусклым светом. Батареи разряжаются, но для моих глаз как раз нужный уровень яркости. Я откидываюсь на подушки, все еще без сил, но уже не столь растерянная. Мое тело показало себя удивительно выносливым в этой поездке, не думала я, что столько смогу выдержать. И уж конечно, такого не ожидали мои врачи.

И это того стоило. Наша поездка, несмотря на все, что с нами случилось в пути, очень, очень того стоила. Жаль, что детям пришлось поволноваться, но я потратила всю свою взрослую жизнь на то, чтобы волноваться из-за них, так что будем считать – квиты.

Рядом со мной храпит Джон, с таким звуком рвутся протертые простыни. После каждого третьего-четвертого всхрапа – длительный перерыв, когда его дыхание словно замирает. А потом он всхрапывает так громко, что будит самого себя. Приподнимается и впивается взглядом в мое лицо. Вряд ли он сразу меня узнает.

– Мы дома? – спрашивает он шершавым со сна голосом.

Я киваю.

Затем проверяю и убеждаюсь, что он слегка обмочился, но это меня не расстраивает – нет, сегодня нет. Пока у меня еще остаются силы, надо его помыть и переодеть. Первое правило хорошей мамочки. Я расстегиваю штаны Джона и пытаюсь вытащить их из-под него, но даже с его помощью они не желают слезать. А вот и причина обнаруживается – эрекция, какой я у него уже много лет не видела.

– Ты только погляди! – говорю я. – Ах ты, старый пес!

Не вполне уверена, узнаёт ли он меня, но Джон улыбается мне, и я-то знаю эту улыбку.

Я стаскиваю с него башмаки, стягиваю штаны – дыша ртом и стараясь не смотреть на его трусы, чтобы не сбить настроение. Сую все комом в ящик у изножья кровати. Бумажник Джона вынимаю и кидаю на стол. Выключаю фонарь.

Джон резко вдохнул, когда я коснулась его пениса, и я поняла, что успела забыть этот его звук. Воспоминание извлекло меня из моего ветхого, разваливающего тела. Гляжу мужу в глаза – сонные, полузакрытые, но смотрящие в глаза мне. Может ли у нас что-то получиться? – мысленно спрашиваю я.

И отвечаю себе: почему бы и нет? Почему бы и нет.

Тот легкий укол желания, что я почувствовала несколько дней тому назад, когда Джон прикоснулся ко мне, помогая залезть в трейлер, я ощущаю вновь – но сильнее. Вопреки боли, синякам по всему телу, вопреки этой изуродованной плоти, на которой записана вся моя жизнь. Сквозь дурноту, сквозь готовность к смерти.

– Элла! – произносит Джон. Я продолжаю гладить его, кожа у него уже не такая влажная, взгляд проясняется. – Элла.

Ничего другого я не хотела бы услышать в эту минуту – лишь свое имя. Мой муж смотрит на меня, приподнимается, движется ко мне, ложится на меня.

Есть и такое, чего тело никогда не забывает.

Когда боль вновь пробуждает меня, на часах 01.17. Джон так крепко спит после второй таблетки валиума, что даже не храпит. Порой ритм его дыхания кажется сбивчивым. А потом он выдыхает – длинный, поверхностный выдох, шшшш, словно убаюкивает нас обоих, ведет в место покоя. Все это мне так сладостно знакомо после многих десятилетий, когда мы занимались любовью, что я едва не отказываюсь от того, что задумала.

И все же заставляю себя подняться.

Полная луна стоит высоко, трейлер подсвечен изнутри матовым туманным сиянием, в котором проступают лишь контуры вещей. Я осторожно продвигаюсь к фанерному комоду с ящиками. Ноги вялые, но не дрожат – удивительно, после всей сегодняшней нагрузки. Из ящика я достаю себе любимую ночную рубашку, махровую, и пару чистых трусов для Джона. Рубашку натягиваю через голову, оправляю пористую, свободно болтающуюся ткань на бедрах и ниже.

Я решаю не снимать с Джона футболку, хоть она и заношена. Спереди удается протащить трусы вверх по ногам, но никак не получается подлезть под задницу. Как будто бессознательно пытаясь мне помочь, он поворачивается на бок, в мою сторону, и я подтягиваю трусы достаточно высоко – приличия соблюдены. Затем подтыкаю Джону одеяло, пусть ему будет тепло, целую солоноватый лоб и желаю моему любимому доброй ночи.

Осторожно опускаю вторую подушку сверху ему на ухо. Он не просыпается. Нахожу сумочку, вынимаю из бокового кармана ключи. Снова зажигаю фонарь, он светит совсем тускло, я едва могу ориентироваться.

Открываю боковую дверь трейлера. Парк “Лучшая цель пути” затих. Прохладный ночной воздух льнет к ногам, к влажному месту промеж ног. Я поднимаю голову. Надо мной нет звезд, лишь облака движутся быстрее, чем мне когда-либо доводилось видеть, длинные серебристые облака скользят по иссиня-черному небу, колоссальный силуэт башни Микки-Мауса заслоняет их на миг. Кисловатый запах календулы разлит в воздухе.

Я тихонько захлопываю дверь, закрываю все окна и пробираюсь к водительскому сиденью. Крепко зажмурившись, включаю газ. Двигатель ревет, запускаясь, и я пугаюсь, что это разбудит Джона, однако не разбудило. Вскоре холостые обороты переходят в приглушенное ворчание. В трейлер просачиваются сероватые щупальца выхлопных газов.

Я слезаю с водительского сиденья и аккуратно двигаюсь в обратный путь, в гостиную зону, где фонарь теперь мерцает темно-коричневым антисветом. Мне в этом сумраке уютно. Пока еще не клонит в сон, но я уже чувствую себя, словно Джон – между сновидением и реальностью, не способна больше их различать.

Пока еще есть силы, нащупываю в сумочке удостоверение личности и выкладываю его на стол. И водительские права Джона туда же. Потом встаю со скамейки, иду, ложусь рядом с мужем.

Я готова лечь в эту постель.

Вскоре наступает дремота. Как будто после бессонной ночи – тот момент, когда ты сознаешь, отчетливо сознаешь, что проваливаешься в сон. Видишь, как входишь в сонное царство, наблюдаешь, как укладываешься там, как уютно устраиваешься, принимая небытие. Щелочка света сужается – дверь спальни вот-вот закроется.

Разница лишь в том, что прежде всегда был и тот миг ясности, когда вновь пробуждаешься, когда тебя словно затягивает снова в реальность, но больше этого не будет. Мы нашли свое место между тьмой и светом, между бодрствованием и сном. Теперь я это знаю.

Здесь наш путь заканчивается, и это, скажу без затей, облегчение. Сейчас я обязана извиниться за то, что причиняю детям, за то, как это все будет выглядеть, но я объяснилась в письме, которое следует вскрыть, когда все будет кончено. Кое на что адвокаты все-таки могут пригодиться. Все продумано и согласовано, дела приведены в порядок. Черт, да мы, вероятно, даже ускользнем от оплаты счета – огромного, без сомнения – по нашей “Визе”.

Понимаю, это может показаться шокирующим, чудовищным, ужасным, но на самом деле, поверьте, это не так. Давным-давно мы с Джоном установили себе правила, на основе самых простых и повседневных вещей: ипотеки, работы, детей, ссор, болезней, обыденности, времени, страха, боли, дома, любви. Мы сумели построить совместную жизнь и охотно примем вместе то, что наступает после. Вот что я скажу: если уж любовь соединяла нас всю жизнь, почему бы ей не соединить нас как-то и потом, после смерти?