Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 38)
– Ты довез нас, Джон. Ты замечательно справился, дорогой.
Такой сияющей улыбки я не видела на его лице уже многие годы. Невольно призадумываюсь, не слишком ли жестко я обходилась последнее время с моим стариком. Похоже, нечасто ему доводилось слышать от меня, что он замечательно справился.
– Тут налево, Джон.
Прибрежный парк становится шире, и на глаза попадается множество бродяг, которые болтаются тут, ничем особо не заняты. Несмотря на идеальный загар, они кажутся неуместными на берегу океана – чистого, бескрайнего.
Еще несколько кварталов – и мы на пирсе Санта-Моники. Знак выглядит точно так же, как во всех моих путеводителях, словно и не меняется с годами, – старомодная дуга с надписью, будто из старого фильма Фреда Астера:
САНТА-МОНИКА
ЯХТЕННАЯ ГАВАНЬ
СПОРТ РЫБАЛКА ПРОКАТ ЛОДОК
кафе
– Теперь направо, Джон. И не торопись.
Мы проезжаем под этим знаком, и я чувствую, как встрепенулось сердце. Я не была уверена, что мы доберемся, – и вот добрались. Я горжусь нами. Впереди – желто-фиолетовое колесо обозрения, то, которое задействовали в фильме “Афера”, как я слышала. Да, это будет правильная финальная точка сегодняшнего путешествия.
– Пошли, Джон. Прокатимся.
Мы находим место для парковки, Джон вытаскивает для меня ходунки. Идти недалеко. Солнце, морской бриз и люди вокруг – от всего этого моя походка делается чуть более устойчивой, немного выпрямляется спина и разум становится чуть острее. Или же это действие наркотика.
К счастью, очередь невелика. Сторож при колесе, растрепанный, словно после трехдневной попойки, обещает присмотреть за ходунками. Особого выбора у меня нет, так что приходится поверить ему на слово.
– Не беспокойтесь, – заверяет он, – на металлолом не сдадим.
И хохочет, демонстрируя ослепительно-белые зубы, слишком великолепные для настоящих. От него несет потом и дешевой выпивкой, воротничок нейлоновой нежно-голубой рубашки замурзан. Парень выдает нам с Джоном специальные рукавицы, чтобы держаться наверху, и мы забираемся на маленькую двухместную скамью. Может быть, он рассчитывает на чаевые? – прикидываю я.
– Хорошенько повеселитесь, – напутствует нас парень, вновь расцветая голливудской улыбкой. – Обжиматься запрещено.
Опускает перекладину, запирающую кабинку.
Колесо медленно вращается, поднимая нас и при этом постукивая, тат-тат-тат, что слегка беспокоит меня, а Джона, очевидно, вовсе не смущает. Присмотревшись, я вижу, что он уснул.
– Джон! – ласково окликаю я.
Он встряхивается, озирается вокруг, потом снова закрывает глаза и утыкается подбородком в грудь. Я не стала его будить. Слежу, как вздымаются и опадают на ветру листья пальм. Вода колеблется едва-едва – как раз достаточно, чтобы отражение солнца дробилось, искажалось и порождало чернильные гребешки на поверхности. А мы все движемся вверх. Такая высота, и со всех сторон только воздух, – еще недавно я пришла бы в ужас, но не сегодня. Сегодня я сорвиголова. Я Ивел Книвел[14]. Я тот парень, Гроза, из “Наскара”. Смотрю вниз и определяю, где там на стоянке наш трейлер.
Парк аттракционов затихает где-то внизу, только ветер свистит и поскрипывает механизм, удерживающий нас в небе. Волосы у меня стянуты в узелок на затылке, но пряди выбились и болтаются у лица. Чем выше мы забираемся, тем сильнее бьет в грудь ветер, мешает глубоко вдохнуть. Но как раз в тот момент, когда голова слегка поплыла, ветер стихает.
Я вижу вывеску пирса Санта-Моники с обратной стороны. Соображаю, что на самом деле Тихий океан не был официальным завершением шоссе 66, его концом считалось какое-то другое место в Санта-Монике, на бульваре Олимпик. Но позднее пирс Санта-Моники признали неофициальным финишем, потому что для путешественников это логично – завершить странствие у берега Тихого океана. Должна сказать, я совершенно с этим согласна.
Глубоко вдыхаю чистый океанский воздух в тот момент, когда наша кабинка добирается до верхней точки орбиты. И примерно в этот же момент Джон просыпается.
Он глядит вокруг, раскрывает рот и начинает вопить.
Позднее, уже снова в трейлере, на хайвее, на обратном пути в кемпинг, я пыхчу и с трудом сдерживаюсь – дискомфорт вернулся с удвоенной силой. По правде говоря, по шкале от одного до десяти это примерно четырнадцать баллов.
– Мы на автостраде 10, Джон?
– Точно.
Я не доверяю ему. Отчаянно разыскиваю глазами знаки федерального шоссе, хотя и нет оснований сомневаться, что мы на верном пути, – в конце концов, я же сама и выбирала маршрут. Но меня вымотал тот маленький инцидент на колесе обозрения, не говоря уж о выворачивающем наизнанку дискомфорте.
Как раз перед тем, как мы снова тормозим в очередной пробке, я замечаю знак “Автострада 10 Восток”. Можно бы вздохнуть с облегчением, вот только вздохнуть не получается.
Наконец как-то втягиваю в себя воздух. Громко. Джон оборачивается и смотрит на меня, а ему бы лучше не отрывать глаз от дороги.
– Что случилось? – спрашивает он. – У тебя живот болит?
– Да, приму парочку таблеток от желудка. – Я открываю сумочку и выуживаю две маленькие голубые таблеточки. Мне следовало принять их раньше, но я хотела сохранить хотя бы отчасти ясность ума на тот момент, когда мы доберемся наконец до цели пути. Пытаюсь запить их глотком выдохшейся пепси (под сиденьем обнаружилась бутылка), но таблетки застревают в горле. И чуть не вырывается обратно все, что имелось внутри. Я поспешно делаю второй глоток и кое-как проталкиваю таблетки.
– Это не от желудка, – замечает Джон.
– Это лучше. За дорогой смотри.
Прекрасно! Теперь он вдруг сделался наблюдательным.
Лишь проснувшись, я понимаю, что спала. Теперь я чувствую себя лучше. Слегка приподнимаю голову, чтобы посмотреть на Джона, – он уставился на дорогу, тоже внутри собственного транса. Поток транспорта проредился, мы идем на скорости около двадцати пяти миль в час. Надолго ли я вырубилась, как далеко мы успели отъехать?
– Где мы? – спрашиваю я, все еще сонная.
Джон не отвечает. На обочине замечаю знак и осознаю, что мы вовсе не на автостраде 10. Мы на автостраде 5 и приближаемся к повороту на город Буэна-Парк.
– Как мы попали на эту дорогу?
– Ты сказала ехать по ней.
– Я ничего не говорила, Джон. Я спала. Не надо мне лгать.
– Вот дерьмо! – Это он пробке впереди или мне?
– Черт, Джон.
Я давлюсь очередным глотком пепси и смотрю на карту. Нахожу автостраду 5 и понимаю, что Джон, может быть, не так уж непоправимо заплутал. Мы приближаемся к повороту на Анахайм. И хотя я всем сердцем стремлюсь обратно в тот славный кемпинг, однако понимаю, что Анахайм, вероятно, более удачная для нас ночевка. Ведь направлялись-то мы в ту сторону.
– Поворачивай на ближайшем съезде, Джон, – велю я, улыбаясь при мысли о том, что сейчас скажу ему. – Мы едем в Диснейленд.
Разумеется, мы едем в Диснейленд не сегодня. Я твердо намерена отыскать нам место на ночь. И это оказывается на удивление легко. Диснейленд расположен недалеко от автострады, повсюду рекламные вывески мотелей, кемпингов и всего прочего. Я выбираю кемпинг, и мы сворачиваем с шоссе – всего и делов.
Кемпинг “Лучшая цель пути” всего в трех милях от Диснейленда, но в стороне от забитых транспортом дорог. В Лос-Анджелесе достаточно скверно, а уж тут тем более все едут в одно место – и мы в том числе.
Когда мы регистрируемся (тут на обочине не обслуживают, и я чуть не села на свою накачанную наркотиками задницу, выбираясь из трейлера), женщина за стойкой сообщает, что от них ходит шаттл до Диснейленда. То, что надо.
Находим свое место, я слежу, чтобы Джон припарковался задом к заду соседского трейлера, после чего усаживаюсь за раскладной стол и принимаюсь давать Джону указания, пока он обустраивает наш лагерь. Место оказалось не такое приятное, как тот славный трейлерный парк в Клермонте, но и не слишком неудачное. Одна проблема: куда ни глянь, всюду носятся дети, словно дикие индейцы (то есть, по нынешним правилам, словно дикие коренные американцы). К этому нужно еще приспособиться.
Озираюсь по сторонам, потом смотрю вверх и обнаруживаю, что наше место прямо в тени гигантской двухлопастной водонапорной башни со здоровенным круглым основанием, сплошь покрытым горошком. Уродство непередаваемое. Но более внимательный взгляд раскрыл секрет: очертания башни подозрительно совпадают с силуэтом небезызвестной мультипликационной мыши.
Когда Джон заканчивает, я достаю ходунки и обхожу вокруг трейлера, проверяя, все ли в порядке.
– Молодцом, Джон, – хвалю я мужа.
– Я хочу пива, – отвечает он.
15.20. Что ж, не слишком рано.
– Ладно, ты его заслужил.
Джон тупо стоит передо мной.
– Сходи за пивом, – говорю я. – Ты же не калека.
– Где оно у тебя?
– В холодильнике. Где же еще.
Джон залезает в трейлер.
– И мне прихвати! – кричу я вслед. На миг задумываюсь: я произношу эти слова, “ты же не калека”, всю свою жизнь. А раньше мама говорила то же самое мне. Но теперь мы дожили до того, что и в самом деле стали калеками.
Но все равно я не пойду вместо Джона за пивом.
Темнеет, кемпинг затихает. Пока было светло, вокруг болталось множество детей, переевших сладкого и перевозбужденных после великого дня в Диснейленде. (Так было с Кевином, когда мы возили его сюда. Пришлось выдать ему дозу “пепто-бисмола”, прежде чем он смог уснуть, бедняжка.) Теперь все эти малыши в постели, желудки у них вздуваются, насылая на спящих кошмары, в которых над детенышами склоняются гигантские грызуны.