Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 25)

– С ребенком, должно быть, не слишком удобно, – сочувствую я.

Тиффани яростно кивает. Мальчик наконец подает голос:

– Нам надо идти.

– Вы только что пришли, – возражаю я. – Не хотите ли чем-нибудь угоститься?

У Джесса слегка расширяются глаза – я угадала с волшебным вопросом.

– Как насчет сэндвича? И для малышки что-нибудь найдется непременно.

Они переглядываются: каждый предоставляет ответить другому.

– Решено, – заявляю я. – Присаживайтесь к столу, а я приготовлю обед, оглянуться не успеете.

Их не приходится особо уговаривать.

Я лезу в трейлер и пихаю Джона в бок.

– Джон, у нас гости, – сообщаю я, забирая со стола миску чипсов.

– Кто еще? – Опять у него злющий голос.

Я не знаю, как лучше ответить, и импровизирую:

– Ребята. И малышка с ними!

Джон поднимается, выходит из фургона, расплывается в улыбке.

– Привет, парочка! – говорит он Тиффани и Джессу. Те глядят озадаченно и все же улыбаются в ответ, очарованные добродушной приветливостью Джона. А при виде малышки он и вовсе тает: – Кто у нас тут маленькая девочка? Да вы только посмотрите на нее. Ты ж мой сладкий пирожок! Да, ты самая сладкая.

И давай играть в прятки, изображать, как отрывает себе нос и возвращает на место. Тиффани и Джесс даже немножко разрумянились, глядя на это.

Иногда нужно слегка надавить на человека, чтобы он показал себя с лучшей стороны.

Я готовлю на электросковородке сэндвичи с ветчиной и сыром, разогреваю две банки куриного бульона с вермишелью. Из холодильника достаю готовый картофельный салат, нахожу яблочное пюре и режу малышке спелый банан. Через час ребятки наелись, а маленькая Бритни расплывалась в улыбке всякий раз, как глянет на Джона.

Тиффани и Джессу Джон не рассказывал по сто раз свои истории, так что они его охотно слушают, а я рада всех накормить. Мы дружно притворяемся не собой, а кем-то другими. Не обсуждаем ни их проблемы, ни наши. Молодые люди вообще в основном помалкивают. Правда, Тиффани жалуется, что дома, в Темпе, Бритни регулярно просыпалась по ночам и принималась рыдать.

– А вы не пробовали покатать ее на машине? – предлагаю я.

Тиффани морщит мелово-бледное личико, словно я вовсе рехнулась:

– Неее.

– Это помогает.

– Неужто?

Я запрещаю себе хмуриться.

– Не слыхали об этом? Их успокаивает движение. Попробуете – сами убедитесь. С моими детьми это всегда помогало, и я знаю, что Синтия так же усыпляла своего сыночка, если тот плакал не умолкая. И еще она включала пылесос.

Остроконечные брови Тиффани сходятся на лбу. Тот же взгляд – “бабка рехнулась”.

– Шта-а?

Несмотря на такое нахальство, мне все же приятно дать бедной девочке кое-какие наставления домашней мудрости. Боюсь, ей их маловато в жизни досталось.

А про себя думаю: быть может, движение успокаивает новорожденного так же, как успокаивает старуху? Вроде бы логики нет, но мне это кажется правдоподобным. Только что явившийся на землю и тот, кто готовится ее покинуть, – ныне в моих глазах разница между ними невелика.

На прощанье я снабжаю ребяток запасными одеялами. Заглядываю в трейлер, наполняю пакет консервами, печеньем и кое-чем для холодильника. Из шкафа достаю старый пластмассовый контейнер, засовываю в него пачку десяток и двадцаток из моего тайного запаса, выпускаю лишний воздух, надежно закрываю и прячу на самое дно пакета.

На следующее утро мы оба с трудом выбираемся из постели. После двух чашек очень крепкого кофе “Фолджерс” каждому пакуемся и выезжаем на автостраду 40 – нет терпения болтаться между хайвеем и старой дорогой. Долгое время и Джон, и я не произносим ни слова. Это редкость, ведь, как вы заметили, обычно я болтаю, даю указания, спрашиваю Джона, помнит ли он то и се, стараюсь заполнить воздух словами, как будто молчание невыносимо, – да так оно и есть. Но сейчас слышен только свинцовый вой восьмицилиндрового двигателя и шорох развернутых между нашими сиденьями карт, ими шелестит ветер.

Я ничего не говорю, потому что неотрывно смотрю на небо – на длинное, раскрытое в зевоте бесконечное лицо. Самое огромное, ослепительное, офигенно голубое небо в моей жизни. Глазам больно глядеть, но я не могу прекратить. Я таращусь в безоблачный простор, взгляд мечется туда и сюда и во все стороны, я видела по телевизору, так движутся наши глаза под веками, пока мы спим. Сердце трепещет и замирает, я всматриваюсь в эту мучительную бесконечность и жду, когда она распахнется и явит то, что там, я знаю, скрывается, – ревущую пустоту, засасывающую в себя все, что не приколочено.

Кое-кто перебрал кофе нынче утром.

Когда я соображаю, что дело в кофе, глаза враз прекращают метаться. И тут-то меня ошарашивает, прямо хоть челюсть с пола подбирай, красота этого неба. Что же до его размаха – перед этой беспредельностью я чувствую себя настолько незначительной, что понимаю: все мои проблемы в конце концов минуют и почти никто этого даже не заметит. И в этом я обретаю покой.

А как там Джон? Кофе и его взбудоражил и слегка свел с ума. Кепку мой муж надвинул на самые глаза, уши из-под нее топырятся. Разогнался, хочет побольше миль сегодня одолеть. Старые привычки долго живут. Хорошо, что мы сейчас на хайвее, но вскоре автострада 40 соединится с изрядным отрезком 66-го, который идет мимо Клайнс-Корнерс.

Я провожу пальцем по верхней губе – она влажная. Дискомфорт вернулся, какой-то новый, острозаточенный, раскаленным лезвием пронзающий внутренности. Дискомфорт, из-за которого хочется поговорить с детьми. Я отбрасываю путеводитель, открываю бардачок и принимаюсь шарить в поисках мобильного телефона.

– Джон! Куда ты задевал телефон?

Джон недоуменно таращится на меня:

– Я к нему не прикасался.

Дома такое происходит сплошь и рядом. Джон все перепрятывает. Он разучился класть вещи на место.

– Нет, ты его переложил. Я оставила его здесь, в бардачке, после того как позвонила в “Автоклуб”. Где он теперь?

Он злобно кривится:

– Не трогал я твой чертов телефон!

Вот-вот разбушуется, но мне плевать. Я так устала от вечных его глупостей. Все перерыла в бардачке. Нет телефона. Просто хоть плачь.

– Черт побери, Джон! – почти визжу я. – Я же знаю, ты его куда-то засунул. Куда ты его дел?

– В задницу себе его засунь! – рявкает Джон.

– Тебе в задницу, старый маразматик! Да куда же ты его пихнул?

Тут я припоминаю, что на полочке возле приборной панели, рядом с держателями для чашек, есть такая прямоугольная ниша для всего на свете. Заглянуть туда я не могу, но руку могу сунуть. И нащупываю что-то похожее на антенну.

Бинго! Мобильник.

– Какого черта ты сунул его сюда, Джон?

– Говорю тебе – я его не трогал.

И тут я вспоминаю, что сама же и спрятала здесь мобильник после того, как пользовалась им в последний раз, нарочно, чтобы Джон не добрался.

– Идиота кусок, – бормочу я.

– Иди на хрен! – откликается Джон.

– Ой, да ладно. Это я о себе.

Опускаю стекло и включаю телефон. Раздается музыка – специально чтобы отвлечь звонящего от мысли о микроволнах, проникающих в его мозг. Прикидываю, не пора ли принять голубую таблеточку, но пока что подавляю это желание и набираю номер Синди (оставляет ли она телефон включенным на работе?). Синди отвечает с первого же гудка.

– Привет, милая! – Я так радуюсь, услышав голос дочери, что вроде бы и боль отступает.

– Мам?

– Конечно, это мама. А ты кого ждала?

– Мам, ты где?

Стараюсь не замечать паники в ее голосе. И надеюсь, что своим звонком не навлеку на Синди неприятности.

– Ты сейчас можешь разговаривать?

– Да, мама, у меня обеденный перерыв. Где вы?