Майкл Уайт – Нарративная практика. Продолжаем разговор (страница 24)
Люди и правда редко занимают однозначную позицию по какой-либо проблеме. Когда мы ведем экстернализующие беседы, и люди насыщенно описывают проблему, они, можно сказать, составляют отчет о проблеме и ее последствиях в их жизни, и дальше мы используем эти утверждения как основу для развития более подробного описания и характеристики проблемы. Мы можем задавать вопросы: «А что это говорит нам о планах проблемы на вашу жизнь? Какие у нее есть планы, какие у нее цели?» И дальше мы расспрашиваем человека, как он переживает проблему и ее последствия, и в подавляющем большинстве случаев позиция человека неоднозначна. Практически всегда есть какие-то последствия, которые чем-то привлекают человека, и одновременно – множество последствий, которые человеку не нравятся. Все неоднозначно.
Крайне важно учитывать этот момент, потому что, когда мы это делаем, мы отдаем приоритет голосам самих людей, чтобы они могли рассказать нам о своем опыте во всей его сложности. Они могут рассказать нам о проблемных аспектах анорексии или своего образа жизни, например, о социальной изоляции или о том, что анорексия ограничивает их, не давая им проявляться в жизни физически, интеллектуально, эмоционально, социально, творчески и т. п. Но также мы можем услышать о связанных с анорексией аспектах жизни, которые для человека, например, эстетически привлекательны и тесно связаны с его намерениями и ценностями. Если мы не хотим, чтобы между нами и человеком, обратившимся за помощью, возникло отчуждение, нам очень важно признавать эти различия, эту специфику опыта.
Очень тяжело освободиться от негативного влияния анорексии, занимая категоричную позицию – «я однозначно против анорексии» или «я однозначно за». Подобная радикальная позиция (особенно если она ощущается как навязанная, вынужденная) может вызывать много тревоги и опасений по поводу любых возможных шагов, способных бросить вызов анорексии и ее последствиям.
Если терапевты открыты к тому, что молодые люди и девушки могут позитивно относиться к каким-то сторонам жизни с анорексией, то экстернализующие беседы могут стать гораздо более насыщенными. Дело в том, что когда терапевты разделяют ценность того, о чем люди говорят как о позитивном, то тем становится гораздо проще говорить о тех сторонах, которые им не нравятся, которые их ограничивают, мешают им жить. Эти два процесса – признание ценности и признание негативных сторон – часто идут рука об руку.
Для некоторых людей, страдающих от анорексии, очень значимым оказывается представление о жизни как о произведении искусства, для них в анорексии есть нечто, тесно связанное с красотой, эстетикой, и именно это привлекает их к этому образу жизни. Эту идею сложно принять, но важно ее учитывать.
В ходе бережных терапевтических бесед люди получают возможность описать то, что для них ценно, то, к чему они стремятся. Мы можем признать эти ценности, эти устремления, проявить уважение к ним, насытить их и развить, и одновременно с этим дать людям возможность действовать так, чтобы вырваться из-под ограничивающего и порой угрожающего их жизни влияния нервной анорексии.
Как в любой другой терапевтической беседе, разговор о том, что для человека важно, становится основой для сотрудничества. Образ жизни конкретного человека никогда не соответствует убивающей его проблеме на сто процентов. Всегда можно найти какие-то проявления, противоречащие этим разрушающим факторам, даже если эти проявления трудно поначалу обнаружить. Крайне важно, чтобы параллельно с описанием проблемы и механизмов ее влияния на жизнь человека мы услышали бы о тех проявлениях жизни, которые противоречат этим механизмам.
Эти альтернативные проявления опираются на ценности и намерения людей в отношении жизни. В терапевтических беседах мы можем проследить социальную, отношенческую историю того, что люди считают важным. Конкретные навыки, умения и знания пришли в их жизнь через взаимодействие с другими людьми. Там они возникли и развивались. Соответственно, терапевтические беседы помогают обнаружить другие голоса, с которыми люди могут чувствовать контакт, общность. Связь предпочитаемых историй своей идентичности с жизнями значимых других обеспечивает иную территорию, на которой люди могут находиться, – территорию, свободную от разрушающего влияния нервной анорексии.
В процессе пересочинения часто становится возможным взять некоторые из смыслов, переживаний, приведших человека к тому специфическому образу жизни, которым он сейчас живет, и вплести их в альтернативные жизненные сюжеты. Например, человек ценит жизнь как произведение искусства, как красоту. Наша задача – встроить эти ценности в жизненную историю так, чтобы при этом укреплялось ощущение общности, а не изоляции; чтобы проявлялась забота о себе, а не владение собой. Вглядываясь в социальный контекст своей жизни, связывая смыслы и переживания, люди получают возможность оказаться на других территориях своей идентичности.
Глава 7. Признание ответственности. Работа с мужчинами, совершавшими насилие
В этой главе описывается подход к работе с мужчинами, которые совершали насилие в отношении женщин[27]. Я перечислю здесь основные положения, на которых основывается эта работа, предложу «карту» для терапевтических бесед (или по-другому – схему беседы), а также приведу некоторые документы, в которых эта работа отражена.
С самого начала важно обозначить, что при работе с мужчинами, совершившими насилие по отношению к женщинам, самое важное – гарантировать безопасность женщин и детей. Прежде чем вовлекать мужчин в описанные в этой главе разговоры, необходимо предпринять шаги, обеспечивающие женщинам и детям безопасность. Более того, оценка эффективности терапии строится на том, что именно женщины и дети оценивают, насколько поменялось поведение мужчины под воздействием наших разговоров (см.
Прежде всего мы допускаем, что «насильник» – это не единственная характеристика идентичности этих мужчин. Они совершают насилие, но это не все, что они делают в жизни, этим их идентичность не исчерпывается. Мы не описываем их тотально негативно, и когда мы подчеркиваем, что их идентичность не сводится к насилию, у них появляется возможность войти в контакт с теми аспектами своей личности, которые не связаны с насилием, не определяются им; у них появляется возможность взять на себя ответственность за совершенные ими действия. При этом я опираюсь на следующие допущения:
– мужчины, попадающие ко мне на прием потому, что совершали насилие, не сами придумали те способы воздействия, которые они применяли по отношению к людям;
– мужчины, которых направляют ко мне за совершение насилия, не являются авторами тех образов идентичности, которые ассоциируются с насилием и агрессией.
Все это поддерживается дискурсами мужской культуры[28]: в их рамках некоторые вещи не подвергаются сомнению и считаются общепринятыми и универсальными. Например, если мы говорим об идентичности, то употребляем понятие «мужественность»; если рассуждаем о жизни и мироустройстве, то в нашей речи фигурирует «природа отношений между мужчинами и женщинами»; размышляя о значимости разных людей, мы сталкиваемся с представлением о том, что мужчина имеет право на что-то только потому, что он мужчина.
В обществе действуют правила, согласно которым предпочтение отдается мужскому интеллекту. Считается, что мужчины обладают неким истинным знанием, в то время как женщины и дети занимают в иерархии знаний гораздо более низкие ступени. Что именно считать этим «правильным, истинным» знанием, кто этим знанием может обладать, в какой форме оно должно сохраняться, когда и как его можно выражать – представления обо всем этом также присутствуют в современной культуре.
Если мы допускаем, что мужчины, совершавшие насилие, не сами придумали агрессию как способ воздействия на людей, и не они сконструировали принятый в нашем обществе образ гендерной идентичности, то мы приходим к выводу о том, что они находятся под влиянием культуры доминирования. Они рекрутированы дискурсами мужской культуры, они вовлечены в их реализацию, прошли подготовку и были приняты в ряды приверженцев насилия как образа жизни.
Предположение, что эти мужчины являются сторонниками и соучастниками насилия, не избавляет их от личной ответственности за действия, совершенные в отношении других людей. Но оно подтверждает вывод о том, что ответственностью мужчин (как сообщества) являются:
– признание темы насилия и ее рассмотрение;
– демаскировка дискурсов мужской культуры;
– признание ответственности;
– разработка таких способов бытия в мире и в отношении с другими, которые не являются разновидностями эксплуатации и насилия.