Майкл Уайт – Карты нарративной практики. Введение в нарративную терапию (страница 57)

Майкл считал своей этической обязанностью выносить примеры своей работы на обозрение и суд максимально широкого круга критиков... Я бы хотел, чтобы вы представили себе, как тяжело и утомительно это было для столь скромного человека. Но Майкл руководствовался в жизни цитатой из Фуко: «Мы знаем, что делаем... но знаем ли мы, что делает то, что мы делаем?» Важнее всего для Майкла было суждение о его работе тех людей и сообществ, которые обращались к нему. Профессионалы всегда были на втором месте. И тем не менее он впускал нас в самое сердце своей практики и позволял нам вынести суждение самостоятельно. Когда Майкл работал с людьми, он испытывал огромную радость, её можно было буквально ощутить в воздухе. И люди тоже получали огромное удовольствие от этих встреч. Именно это помогло мне понять и прочувствовать, как же терапевтическая работа обогащает жизнь нас, терапевтов! Майкл часто и без стыда говорил о том, что терапия «работает в обе стороны». Майкл всегда считал нас, терапевтов, «везунчиками». Я знаю, что он каждый раз полагал, что ему исключительно повезло поработать с вот этими или с теми людьми. Думаю даже, что он чувствовал, что это они делают ему одолжение.

Позвольте процитировать вам главу о Мишеле Фуко из книги философа Филлипа Капуто. Капуто формулирует догадку о том, каким психотерапевтом мог бы стать Фуко, при том что явных намерений стать психотерапевтом у Фуко не было на протяжении всей его философской карьеры. Но не забывайте, что первая учёная степень у него была в области психологии, и он закончил интернатуру в государственном психиатрическом учреждении во Франции в 1950-х годах.

Капуто пишет: «Подобная терапия (если бы Фуко её придумал, конечно) не рассматривала бы безумных людей как пациентов, то есть в качестве объектов медицинского знания. Они были бы для него patientes (лат. «страдальцы», «терпеливцы») — те, кто очень страдает, страдает от собственного знания. Такого рода patientes были бы не объектом познания, но субъектами, авторами знания, теми, у кого мы можем чему-нибудь научиться».

Из этого Капуто делает вывод, что для Фуко, если бы он стал терапевтом, «терапия означала бы исцеление, избавление от страдания, а не намерение объяснить страдание, чем-то заполнить пустоту непонимания... терапия означала бы подтверждение того, что люди не одиноки в своём страдании, что безумны все, разница только в степени, что все мы братья по "одной и той же ночи истины". Терапия не исцеляет безумие, если понимать исцеление как объяснение причин, терапия признает безумие как удел всех и каждого, подтверждает нашу общность и солидарность».

Сравните этот вывод с моим кратким конспектом ответа Майкла (в 1993 году) на вопрос о том, почему он делает то, что делает: «А как же солидарность? Я думаю о той солидарности, которая конструируется теми терапевтами, кто отказывается проводить чёткую границу между собственной жизнью и жизнями других людей; терапевтами, отказывающимися маргинализовать тех, кто обращается за помощью; терапевтами, постоянно осознающими, что, окажись они в такой жизненной ситуации, как те, кто приходит на консультацию, едва ли они сумели бы справиться настолько хорошо».

В 1981 году меня попросили представить Майкла и его коллег на Второй австралийской конференции по семейной терапии, проходившей в Аделаиде, родном городе Майкла. Они представляли свою работу с людьми, имевшими психотический опыт. Я сидел на семинаре и не мог прийти в себя от изумления. Ведь за несколько лет до того я провёл два года в магистратуре в Великобритании, читая все, что только мог найти в то время о семейной терапии. Мне повезло, тогда материалов было немного. И я вспоминаю, как тогда на семинаре меня осенило, что я присутствую при рождении новой школы в семейной терапии. Не знаю уж, что на меня нашло, но после окончания семинара я встали во всеуслышание объявил: «Мы с вами присутствовали при рождении нового направления в семейной терапии». У меня не было в этом никаких сомнений.

В 1983 году мы с Майклом вместе проводили семинар на Четвёртой австралийской конференции по семейной терапии в Брисбене и после семинара ужинали втроём: Майкл, его жена Шерил и я. Не помню уже, как мы дошли до этого момента в разговоре, но мы с Майклом решили стать «побратимами». Тогда ещё такой угрозы СПИДа не было, и кто-то из них предложил смешать кровь... Мне пришлось сказать «пас», потому что я от вида любой крови в обморок падаю, а уж от вида собственной — тем более. Но мы решили, что наши идеи и практики станут нашей совместной собственностью; мы поклялись, что никогда, ни при каких условиях не будем соперничать. И мы были верны данным обетам все эти годы, до самой смерти Майкла. В конце прошлого года мы дали друг другу ещё одну клятву, которую не смогли сдержать. Мы поклялись, что встретимся в апреле в Аделаиде, сядем и задумаем новый проект и новую книгу... и эти дела заняли бы оставшиеся нам до старческого маразма годы. Впрочем, и маразм бы нас не остановил. Я приехал в Аделаиду, как обещал; я был рядом с Шерил и их дочерью Пенни в их горе. Я рассказывал истории о Майкле на мемориальной встрече. Я всегда буду помнить Майкла, моего названого брата, необыкновенного человека.

Я хотел бы напомнить вам об одном из наиболее удачных прорывов в развитии нарративной терапии. В конце 1970-х Майкл опубликовал в престижном журнале «Family Process» статью о своей работе с детьми и подростками, страдающими от анорексии. Майкл тогда работал в детской больнице в Аделаиде. Редактор-консультант этого журнала Крис Биле сообщил мне несколько лет тому назад, что это была первая статья, в которой сообщалось о позитивных результатах терапии этой проблемы. Вскоре после этого замдиректора больницы, очевидно, узнав об этой статье, запретил Майклу работать с семьями, где ребёнок или подросток страдал от анорексии. Ведь Майкл был «всего лишь социальным работником» и в силу этого «не годился для работы, к которой необходимо допускать только именитых медиков и психиатров». Майкл не подчинился этому эдикту и продолжал встречаться с такими семьями — а они были заинтересованы во встречах с ним. Тогда замдиректора велел убрать из кабинета Майкла все стулья. Майкл и семьи детей с анорексией продолжили работать, сидя на полу. Тогда замдиректора издал очередной указ, который, как ему, видимо, тогда казалось, должен быстро заставить Майкла вообще сменить род деятельности: с этого момента Майклу разрешалось работать только с теми детьми и подростками, которым не помогло двухгодичное психоаналитическое лечение от энкопреза, иначе говоря — недержания кала. Вот уж грязная работа так грязная работа! Но замдиректора не мог знать, что он бросил тогда Майклу вызов, — подобно тому как интернатура в государственной психиатрической больнице в своё время бросила вызов Мишелю Фуко. Майклу пришлось перевернуть традиционные психиатрические представления с головы на ноги, и в ходе этого он изобрёл экстернализующие беседы и затем нарративную терапию. Майкл когда-то сказал мне, что достигал успешного терапевтического результата за четыре встречи (в 99% случаев). Это было настолько неожиданно, что Майкл почувствовал себя обязанным (не без свойственного ему хулиганства) опубликовать результаты своей работы под заголовком «О проблеме псевдоэнкопреза» — ведь если бы это был «истинный энкопрез», таких результатов достичь было бы совершенно невозможно!

Майкл привлёк всеобщее внимание к проблеме недержания кала и подверг сомнению то, как эта проблема была сконструирована в культуре, опротестовал нечто, что считалось само собой разумеющимся. Это было настолько неожиданно, что среди одной категории читателей вызвало крайнее недоверие, а среди других — чувство лёгкости и освобождения. Майкл позволил своей работе и её результатам стать критикой того, против чего он сам так протестовал, — критикой превращения людей в проблемы, унижения, умаления и отрицания их человечности. Когда Майкл и его команда работали в Гленсайде (государственной психиатрической больнице, где Майкл много лет проработал на полставки), они взвешивали истории болезни, решая, кого пригласить на консультацию в первую очередь. Если история болезни человека весила два килограмма или больше, его приглашали вне очереди. «Но мы никогда не читали эти истории болезни!» — всегда добавлял Майкл.

Я верю, что Майкл больше всего протестовал против так называемого оценивающего взгляда, профессионального способа рассматривать тех, кто обращается за помощью; именно поэтому Майкл чувствовал такое родство с Фуко. Учёная феминистского толка Мэрилин Фрай называет этот взгляд «надменным, высокомерным». Этот взгляд размещает в центре точку зрения самого профессионала, его мнения, желания и проекты считаются более важными и истинными,- именно профессионал лучше знает и понимает, в чем дело. Высокомерный взгляд, пишет Фрай, позволяет профессионалам «поглощать чужую идентичность». Пациенты, с этой точки зрения, вообще существуют только в той мере, в какой они существуют для профессионала. В свете подобного взгляда люди, обращающиеся за помощью, подвергаются умалению и унижению. Фрай утверждает, что «любящий взгляд» признает независимость другого человека. Это взгляд того, кто понимает: чтобы действительно увидеть другого, надо ориентироваться на что-то иное, помимо собственной воли и интересов. Под любящим взглядом люди, утверждающие, что они знают или понимают нечто, не лишаются права знать и понимать. Любящий взгляд возвращает права и свободы тем, кто был их лишён под воздействием надменного, высокомерного взгляда. Я нисколько не сомневаюсь, что Майкл смотрел на всех вот таким любящим взглядом. Попав под любящий взгляд Майкла, вы начинали чувствовать, что предельно достойны уважения. И это был такой контраст по сравнению с тем ощущением «виноватости», которое чувствуешь под воздействием разных психологических и психиатрических взглядов...