Майкл Суэнвик – Ведьма, пришедшая с холода (страница 6)

— Конечно, господин. Но пока... что мне сказать остальным?

— Скажи, что нам нужно провести новый ритуал раньше, чем планировалось. Я проверю карты, альманах, но думаю, у нас найдется несколько подходящих дат. — Карел поморщился. — Будет лучше, если мы получим доступ к слиянию под баром «Водолей».

— Которым владеет эта Римз? — переспросил Владимир. Его плечи расправились, он вытянулся. — Думаю, мы найдем подход.

Карел схватил пальто с вешалки и запахнулся в него. Тяжелый твид, превосходный английский фасон — вещица из прежней жизни, до танков.

— Тогда займитесь этим. — Надел шапку. — А мне пора читать лекцию.

3.

Пражское отделение ЦРУ представляло собой архитектурную ошибку.

Здание посольства, в котором находился штаб, было ярким образцом классицизма; оно огибало заросший деревьями двор, а комнаты на втором этаже в далеком аристократическом прошлом могли бы быть гостиными, библиотеками, кабинетами — хотя Гейб плохо различал их по этим функциям.

За те несколько раз, что Гейб оказывался в этих комнатах, он понял, что архитектор умел создать ощущение простора. Свет заполнял комнаты от полов, устланных роскошными коврами, до высоких потолков, а стены с бледно-голубой штукатуркой создавали безупречную иллюзию открытости. И, конечно, все это совершенно не подходило разведке.

Но между этими комнатами и за ними — теперь их перепрофилировали под картотеки, конференц-залы или приемные — извивался лабиринт из каморок размером с гроб, в которых двое мужчин с трудом могли разойтись, невероятных тупиков, дверей, построенных для карликов, и S-образных пространств с потолками, как на подводной лодке, которые можно преодолеть только ползком. Каждая из комнат могла перетекать в странные угловатые закутки в два раза выше, чем любая другая комната в доме. Все это без окон, разумеется. В одной каморке даже удалось воткнуть впритык четыре стола для сотрудников. Прежде это были людские и кладовые, которые ежедневно использовали те, кого подлинные хозяева дома предпочитали не замечать.

Что, если подумать, оставалось точным описанием происходившего здесь и по сей день.

В кабинете Фрэнка во время ремонта пробили окно — щель с тонированным стеклом, которая расширялась изнутри, как бойница. Это было единственное изменение в пользу красоты или уюта, символ статуса и щедрых выплат главе штаба. Когда Гейб только прибыл в Прагу, он воображал, что окно сделали таким узким из целей безопасности, но сегодня он подумал, что на то наверняка были другие причины. Конечно, сейчас-то он раздобрел по сравнению с университетскими временами, но даже в свои лучшие годы, когда он еще играл в футбол, он не смог бы вылезти из этой щели.

Фрэнклин Драммонд убил семерых лопатой в корейских окопах[9]. Гейб знал это, как и все в пражском штабе, хотя Фрэнк никогда не рассказывал об этом и никто другой — тоже. Секреты разного толка циркулировали в пражском штабе, и о каких-то сотрудники узнавали просто из воздуха.

Сегодня эта история, которую Гейб никогда не слышал, никак не шла у него из головы.

— Сядь, — сказал Фрэнк, когда дверь закрылась. — И расскажи все еще раз.

— Я лучше постою, сэр, если не возражаете.

— Возражаю, — заявил Фрэнк, его голос становился выше и напряженнее, пока он огибал стол. — Возражаю, потому что у одного из нас не хватает ноги, и этот кто-то — твой непосредственный начальник, который ничего не понимает и расстроен и зол из-за того, что вчера случился первостатейный провал в базовой разведывательной работе. Так что сядь, Причард, и повтори все еще раз.

Гейб сел. Фрэнк тоже.

— Ну?

— Я облажался, — признал Гейб.

Фрэнк поднял свой планшет с напечатанным отчетом:

— Сотрудник Томс хвалит твой стиль сдачи карт. Потенциальному информатору нравилась игра, он выигрывал по-крупному, за что, я уверен, тебя еще поблагодарят в бухгалтерии, а затем вы двое улизнули в уютный прокуренный бар для завершающего предложения. — Он перевернул страницу. — А потом, продолжает Томс, объект — назовем его «особо ценным», — которого мы обхаживали — ты обхаживал — полгода, задействовав значительные ресурсы отдела, прибежал из бара «испуганным» и «дрожащим», что, по моему профессиональному мнению, не те слова, которые я бы использовал для описания успешной вербовки. Согласен?

— Сэр, я...

— Ты согласен, Причард?

— Да, сэр, согласен. Это не те слова, которые я бы использовал для описания успешной вербовки. И я бы не назвал то, что сделал прошлой ночью, успешной вербовкой Драгомира Миловича.

— А как бы ты это назвал?

— Я облажался, сэр. Это есть в отчете.

Фрэнк перевернул страницу.

— Отчет указывает, что ты страдал, я цитирую, от «сильной головной боли» во время речи. Внезапно ты сказался больным и попросил информатора уйти, чтобы не обращаться в больницу, где ваши имена оказались бы в опасной близости в регистрационных записях.

— В общем и целом так, сэр.

— Ты неплохо выглядишь сегодня, Причард.

— Мы работали сутки напролет, сэр. Я думал, что справлюсь.

— Ты отправился больным на важную вербовку, которую мы планировали и готовили несколько месяцев.

— Я нормально чувствовал себя утром. Не хотел отменять все в последнюю минуту. Это бы плохо выглядело.

Фрэнк бросил планшет на стол, сложил руки и наклонился к Гейбу.

— Друзья постоянно отменяют встречи из-за болезни. Мы могли бы изменить расписание. На этой неделе, на следующей — неважно. Но ты подобрался к цели и провалил задачу. В лучшем случае Милович просто беспокоится за тебя. В худшем, что более вероятно, он теперь знает, что ты пытался его к чему-то подвести, и опасается нас.

— При всем уважении, сэр, я знаю, что все плохо. Я все исправлю.

— За те несколько месяцев, в течение которых мы могли бы использовать тебя на других объектах.

— Понимаю, — сказал Гейб. — Простите. В последнее время я сильно занят...

— Сильно занят. — Фрэнк поднял брови, словно он никогда прежде такого не слышал. — Сильно занят. Мальчик, ты упускаешь больше мячей, чем пьяный жонглер. У моих дочек есть лабрадориха, такая большая собака со смешными ушами, знаешь такую?

— Мне знакома эта порода, сэр.

— Так вот, я видел много умных собак, и она не из них. Когда я бросаю палку, она бежит от нее, а не к ней. Но дочки обожают эту тупицу, а я люблю их, так что люблю и ее за компанию. Мне плевать, что собака не умеет то, ради чего была выведена, ведь мне это не нужно. Но я не могу позволить себе двух питомцев. Что бы там ни повредило твою голову в Каире, лучше исправь это поскорее. Я взял тебя, потому что Килларни сказал, что тебе нужны перемены, что ты хороший сотрудник, и мне тоже так казалось. Но лучше уж подтверди это. Парни мечтают о шансе проявить себя здесь. Мы на передовой холодной войны. В нейтральной зоне. — Он встретился взглядом с Гейбом. — А нейтральная зона — не место для того, кто не дружит со своей головой.

— Понимаю, сэр. — Сердце Гейба колотилось, но голос наконец обрел нужный тон. — Я займусь этим. Я сделаю все, чтобы завербовать информатора.

— Еще бы. Еще одна неудача, и я ни за что не допущу тебя к «Анхизу»[10] через месяц.

— Предоставьте это мне, шеф.

Фрэнк вырвал отчет из планшета, открыл ящик стола и бросил бумаги в папку.

— Покажи мне, на что способен, Причард. Закончи дело. — Не глядя, он захлопнул ящик.

***

Таня бежала по коридорам советского посольства, заспанные глаза щурились от яркого утреннего солнца. Худший из январских дней: недопустимо холодный и непростительно яркий. Вчерашняя встреча с Носительницей и конструктом еще прокручивалась в ее голове. Это была идеальная подача. Она объяснила, почему именно Пламя представляло опасность, почему девушке нужно доверить свою безопасность Льду. Но Таня боялась, что выдала слишком много информации. Студентке нужно время, чтобы прийти в себя.

А потом еще бумажная работа для Льда, подготовка отчета, сборы остатков конструкта ради улик... И, разумеется, придумывание объяснений для начальства, почему они не убедили Носительницу («Андула, ее зовут Андула») встать под защиту Льда.

Но девушка вернется к ним, убеждала себя Таня. Они всегда приходят, когда понимают, сколь настойчиво Пламя. И сколь жестоки его методы.

Однако все это не имело значения, пока она шла по этим коридорам. Здесь она была кагэбэшницей, в чем ее обвиняла Андула, и пока она здесь, в ее голове нет места ничему другому. Ее дед дергал бессчетные ниточки, чтобы заполучить для нее это престижное место в Праге, должность, за которую любой амбициозный выпускник университета с радостью выцарапал бы ей глаза, и она не могла допустить ни одного промаха.

— Ты нужна нам в Праге, — сказал он. — Это принципиально важно для нашего успеха.

Она рассмеялась.

— Для Льда? Или для партии?

Он долго молчал, и его напряженный взгляд начал ее пугать. Он представлял собой редкий вид — «несерьезный советский человек». Беззаботный, но искренне верующий.

— Для обеих сторон, если сможешь, — проговорил он наконец. — Но Лед должен быть для тебя на первом месте.

Она не поверила ему тогда. И все еще не хотела верить сейчас.

Таня распахнула дверь в бетонный погреб резидентуры, похороненной, как сомнительная улика, в подвале посольства.

При ее появлении с опозданием на восемнадцать минут все обернулись, в том числе, как она хмуро отметила, и Надя. Разве Надя не сказала, что идет в бар, хоть они и закончили хорошо за полночь? Таня пригнула голову и спустилась по шаткой, скрипучей металлической лестнице, ощущая жаркие взгляды коллег.