Майкл Суэнвик – «Ничего особенного», – сказал кот (страница 27)

Подводная столица поистине ошеломляла чудесами. Стены домов были настолько белы, что прямо-таки светились, поскольку, как объяснил король, они были оштукатурены растертым в пыль жемчугом. Пусть улицы и не были вымощены драгоценными камнями, зато из этих камней были выложены многочисленные фрески на стенах, изображавшие не эпизоды битв, а играющих детей или целомудренно общающихся влюбленных. Архитектура являла собой счастливое единение мавританского и азиатского стилей, где гармонически сочетались минареты и пагоды, а входы в домах имелись как на нижних этажах, так и на самых верхних. От внимания Ганса не укрылось отсутствие замков на дверях и стражников у входа во дворец – и всем увиденным им чудеса отнюдь не исчерпывались.

Величайшим из всех чудес, по мнению Ганса, оказалась юная сильфида Посейдония, королевская дочь, вышедшая приветствовать вернувшегося в город отца. В тот же миг, как перед его взглядом предстала ее безупречная изящная фигурка, Ганс решил, что должен непременно завоевать ее. Эта задача оказалась не такой уж трудной, поскольку он был хорошо сложенным мужчиной с прямой солдатской осанкой, а его неприкрытое восхищение заставило девушку радостно зардеться, но протеста не вызвало. Более того, водные жители были язычниками, их не связывали христианские нормы морали, и поэтому взаимная симпатия молодых людей быстро нашла физическое воплощение.

Время шло. Может быть, дни, а может, и месяцы.

Однажды, лежа в постели принцессы, на измятых простынях среди разбросанных подушек, заливаемых падавшим из окон спальни зеленовато-голубым светом полуденного прилива, Ганс откашлялся и нерешительно произнес:

– Не могла бы ты кое-что мне объяснить, о моя безмерно возлюбленная?

– Все что угодно, – ответствовала пылкая юная сильфида.

– Меня непрерывно занимает одна мысль; может быть, это совершенная мелочь, но она роится и копошится в самой глубине моего сознания, и я, как ни стараюсь, не могу от нее избавиться. Когда я только прибыл в эти достохвальные и изобильные земли, твой отец сказал, что читал о моих приключениях. Но каким чудом? В какой невообразимой книге?

– Ну как же? В этой, мой обожаемый проходимец. (Едва ли не самым привлекательным свойством сильфиды было то, что она любила Ганса именно таким, каким он был, ни на гран не заблуждаясь насчет его характера.) В какой еще книге может быть об этом написано?

Ганс обвел взглядом комнату.

– Я не вижу никакой книги.

– Ну, конечно же, глупый. Будь она здесь, как бы ты мог в ней оказаться?

– Не могу сказать, о отрада моих очей, ибо не вижу в твоем ответе совершенно никакого смысла.

– Поверь, что он прочел о тебе в этой книге и ты никогда не покидал ее.

Тут Ганс почувствовал, что в нем закипает гнев.

– Ты говоришь: в этой? В которой? Дьявол меня побери, если я хоть что-то понял из твоего ответа!

Тут смех в горле Посейдонии стих, и она воскликнула:

– Бедняжка! Ты и впрямь ничего не понимаешь, да?

– Неужели ты думаешь, что стал бы умолять тебя о прямом и ясном ответе, если бы что-то понимал?

Она посмотрела на него с печальной полуулыбкой и сказала после продолжительной паузы:

– Пожалуй, пора тебе поговорить с моим отцом.

– Неужели моей ласковой юной дочурке не хватает энергии, чтобы доставить тебе должное удовольствие? – осведомился король Муммельзее.

– Хватает, и даже более того, – ответил Ганс, давно привыкший к ошеломляющей прямоте речей сильфов.

– В таком случае довольствуйся ею и тем беззаботным существованием, которое ведешь, и не стремись выйти за пределы этих извечно благодатных страниц.

– Теперь и вы заговорили загадками! Величество, от этих штучек я уже начинаю сходить с ума. Умоляю вас, объясните мне все просто и понятно, как говорили бы с ребенком.

Король вздохнул:

– Ты знаешь, что такое книги?

– Конечно.

– Когда ты в последний раз читал какую-нибудь?

– Ну, я…

– Совершенно верно. А кто-нибудь из твоих знакомых?

– Я пребывал в обществе грубых вояк, которых можно было бы заманить в библиотеку только тем, что там имеется много растопки для костров, так что в том, что они не читали книг, нет ничего удивительного.

– Ты наверняка читал книги в юности. Можешь рассказать, о чем была хоть одна из них?

Ганс промолчал.

– Вот видишь? Действующие лица книг не читают книг. О да, они с шумом захлопывают их, когда кто-нибудь входит в комнату, или отбрасывают их в сторону, раздраженные чушью, которая там написана, или закрывают лицо книгой, которую якобы штудируют, пока кто-то пытается внушить им что-то такое, что их не устраивает. Но они не читают их. Иначе пошла бы сплошная рекурсия и каждая книга стала бы практически бесконечной, поэтому каждую из них нужно завершать без чтения тех книг, которые в ней упомянуты. Этим методом можно безошибочно установить, на которой стороне страницы ты лжешь – читал ли ты книгу в этом году? – Король вскинул бровь и умолк, ожидая ответа.

Ганс долго молчал и в конце концов сказал:

– Нет. Не читал.

– О том и речь.

– Но… как такое может быть? Каким образом мы?..

– Представить это проще всего на свете, – ответил король. – Я, например, обитаю в XI–XVII главах пятой книги некоего произведения под названием «Симплициссимус». Уверяю тебя, что это хорошая жизнь. Так что из того, что стены моего дворца тонки, как бумага, окна попросту нарисованы пером, а все мои действия не что иное, как прихоть автора? Я не могу ни стареть, ни умереть, и когда ты, сделав перерыв в романтической гимнастике, которой предашься в обществе моей дочери, наносишь мне визит, болтовня с тобой всегда развлекает меня.

Ганс мрачно уставился в окно, закрытое тонким, до полной прозрачности безукоризненно отполированным слоем перламутра.

– Нелегко, – сказал он, – поверить, что кого-то из твоих знакомых на самом деле не существует. – И продолжил после долгой паузы: – Но ведь в этом нет никакого смысла. Особенно если учесть, что нынешнее окружение мое и жизнь моя такие, что лучше не бывает. И все же я на войне навидался такого… Об этом даже думать тяжко. И уж совершенно непонятно, кто мог создать такой мир, как наш? Кого могут забавлять такие мерзости и жестокости, в которых, позвольте вас уверить, довелось поучаствовать и мне?

– Сударь, – ответил король. – Я не творец, но и творец, как я подозреваю, не пользуется особым уважением в его немыслимо огромном мире. Он может попасться тебе на улице, и ты не заметишь его. Очень может быть, что в беседе он не произвел бы на тебя благоприятного впечатления. В таком случае стоит ли ожидать от него большего, нежели он – а может быть, она – может с известным основанием ожидать от своего куда более могущественного Создателя?

– Вы хотите сказать, что мир нашего творца ничуть не лучше нашего мира?

– Не исключено, что даже хуже. По его трудам можно составить обоснованные представления о том мире, в котором он живет. Наше зодчество прихотливо и романтично. Следовательно, его архитектура скорее всего будет унылой и однообразной – наверно, серые бетонные плоскости, и все окна походят на другие, как близнецы, – иначе он вряд ли стал бы выдумывать для нашего мира такие очаровательные подробности.

– В таком случае раз наш мир так груб и жесток, то его должен быть воплощением мира и добронравия?

– Я бы сказал, что наш мир исполнен земной энергичности, тогда как его должен быть погружен в привычное лицемерие.

Ганс медленно покачал головой:

– Как получилось, что вы так хорошо осведомлены о мире, в котором мы живем, а я знаю так мало?

– Существуют два типа персонажей, сынок. Такие, как ты, прыгают из окон, держа в руках штаны, изображают из себя иноземных сановников, дабы обвести вокруг пальца жестокосердных епископов, в темном переулке попадают в засаду негодяев, вооруженных ножами, а придя домой раньше времени, обнаруживают свою новобрачную жену в постели с мужем любовницы.

– Если бы я вел дневник, можно было бы подумать, что вы его читали, – восхищенно сказал Ганс.

– Это потому, что ты принадлежишь к числу активных персонажей, главная задача которых – обеспечивать развитие сюжета. Я же из числа рефлексирующих персонажей, нужных для того, чтобы много говорить и таким образом раскрывать внутреннее содержание авторского повествования. Но я вижу, ты растерялся; давай-ка ненадолго покинем мою историю.

И легко и непринужденно, как будто перевернулась страница, Ганс оказался в прекрасном саду, залитом золотистым светом предвечернего солнца. Он стоял, а король Муммельзее восседал в кресле, походившем, несмотря на строгую простоту, на трон – такой трон, который мог бы завести для себя король-философ.

– Это ты очень верно подметил, – сказал король, отвечая на невысказанную мысль Ганса. – Не исключено, что при определенной поддержке ты и сам еще сможешь превратиться в рефлексирующего героя.

– Где мы находимся?

– Это сад моего дорогого друга доктора Вандермаста в Зайяне, где вечно послеполуденное время. Здесь мы провели с ним множество продолжительных дискуссий об энтелехии, и эпистемологии, и других малозначащих и эфемерных пустяках. Добрый доктор на время отлучился отсюда, так что мы можем поговорить наедине. Сам он проживает в книге, именуемой… впрочем, какая разница? Это одно из тех волшебных мест, где мы можем без волнения обсуждать природу мира. Более того, его, места, собственная природа такова, что мы вряд ли даже при желании смогли бы заняться здесь чем-нибудь другим.