Майкл Суэнвик – Дочь железного дракона (страница 19)

Она разложила учебники и села заниматься.

Снаружи, в сумерках, что-то шлепнулось о землю, тяжело захлопали чьи-то крылья. Кто-то пытался взлететь. Сова, наверное, или небольшая гарпия кого-то поймала и тащит своим птенцам. Джейн повернула рукоятку, открывающую окно кабины. От вечернего неба было не оторвать глаз! Низко над горизонтом мерцали три звезды. Череда красных огоньков светилась над водоемом.

В темные вечера она не раз видела бегущих гуськом молодых вурдалаков, направляющихся в парк, и слышала их вой, в котором были тоска, самозабвение, угроза… В такие минуты она умирала от желания присоединиться к их стае, бежать с ними — в такой же, как у них, тяжелой, скрипучей кожаной куртке, в массивных сапогах с хромированными цепями у каблуков. Пошляться вместе с ними у магазинов, нарываясь на драки, послушать крутую музыку и, может быть, разделить их запретные радости.

Она часто до поздней ночи простаивала у окна, дожидаясь, когда они пробегут назад — отяжелевшие, сонные, со следами крови у рта. Однажды один из них, трусивший последним, обернулся и посмотрел на неё. На мгновение их взгляды скрестились, и она почувствовала безумное желание распахнуть дверь и броситься за ним вдогонку, босиком, как была.

Но у неё, конечно, хватило ума остаться на месте. Подходить к вурдалакам опасно.

Поэтому сегодня, как и всегда, её дверь была заперта.

Позанимавшись немного, она сняла шарф и расправила его на коленях. Это был натуральный шелк, разрисованный вручную художниками-гномами. Спирали казались живыми, шевелящимися, они исходили из одного центра, завивались, переплетались, переходили одна в другую. Джейн снова повязала шарф концами назад, так что спирали оказались впереди.

— Ты видел, что у меня есть? Правда, красиво?

7332-й не ответил.

— Я его украла.

Молчание.

— Я была с одним мальчиком в Торговом дворе, и он научил меня воровать. У меня хорошо получилось.

Дракон молчал.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Джейн мысленно разговаривала с ним. В этой молчаливой медитации она сообщала ему о своих нуждах. Туфли совсем износились, думала она, скоро понадобятся новые. И резиновые сапоги тоже. Нужны деньги на учебники, на новые джинсы, на плакат с Брайеном Фаустом, затянутым в черную кожу, со стратокастером у бедра. Иногда дракон слушал, чаще не обращал внимания. А сегодня долго копившаяся обида на его безразличие разразилась взрывом яростных слез.

— Будь ты проклят! Почему ты мне не отвечаешь, идиотская железяка? Почему? — Она ударила кулаком по стальной обшивке стены. — Знаешь что? По-моему, ты давно сдох! Только на один полет тебя и хватило, и все, заряд кончился! Ты просто куча железа! Может, где-то идёт слабый ток, смутно что-то сознаешь, и все. Ты слабоумный, даже говорить не можешь! Ты ничто! Пустое место! Я тебя на металлолом продам!

Никакого ответа.

В гневе она смахнула с пилотского кресла учебники. Они соскользнули и рассыпались по стеганому одеялу, покрывающему лежащий на полу матрац. Кровати не было. У неё было мало вещей, да и те еле помещались в тесной кабине.

Она с размаху уселась в кресло.

Мгновенно ожили навигационные системы. Шлем охватил голову, и вновь она глядела глазами Меланхтона. Дракон неподвижно уставился в землю. Джейн подняла его взгляд. Теперь у него был полный круговой обзор. Он видел насыпь по одну сторону рощицы, а с другой стороны шёл крутой косогор, на который выходили задние дворы замурзанных, неказистых кирпичных домиков. Дворы были завалены кучами золы и ржавыми останками велосипедов и других мертвых машин. Нацарапанные углем на заборах надписи в драконовом зрении сияли как неоновая реклама: «Долой эльфократию!», «Вся власть гномам!» — и пара скрещенных молотов внизу. В человеческом диапазоне три окна светились ненатуральным синим светом — должно быть, от телевизоров. Долгое мгновение она колебалась — как на краю пропасти — и почти назвала Меланхтона по имени, эти слоги уже дрожали у неё на кончике языка. Но даже не звук его имени, а только предчувствие звука вызвало у неё прилив тошноты. Джейн чуть не вырвало. Что-то зашевелилось у неё в мозгу, какой-то клубок начал распускаться.

Взгляд её стал рассеянным. Теперь он был устремлен внутрь, к машинной диагностике. Зеленые линии разворачивались и умножались сами собой, словно жили собственной жизнью. На схеме было видно, как Меланхтон страдает, как он нуждается в починке. Каждое место, где требовались смазка, замена детали, новая проводка, отчетливо бросалось в глаза. В черном железном теле насчитывались тысячи неполадок, и каждая взывала к ней, к её совести и чувству долга. Она заложила свою душу, чтобы починить эту машину.

Она ощущала дракона всем своим существом, это нахлынуло на неё неудержимым потоком — чувство железа и крови, холодной крови. Она чувствовала себя как муравей на вершине извергающегося вулкана. Дракон был болен, она чувствовала его болезнь, от которой затмился сам воздух. Она поняла наконец, и это поразило её как громом, что Меланхтон болен тяжело, что он — калека и, как всякий калека, опасен, тем опаснее, чем он сильнее, чем больше энергии в нём было когда-то.

Здравый рассудок вернулся к ней и вместе с ним — страх.

Джейн оторвала от рукояток внезапно похолодевшие руки. Присутствие дракона погасло.

Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя. Потом она собрала книги. Она не будет больше обращаться к дракону — во всяком случае, сегодня. Только если произойдет что-то очень важное, она с ним решится заговорить.

Но читать она больше не могла. Ей пришлось семь раз перечитать одну и ту же страницу, пока до неё не дошло, что она ничего из прочитанного не понимает. Она выронила книгу и перекатилась на спину, глядя в железный потолок кабины пустым, невидящим взором.

Потом она заплакала.

Она была так одинока! Она была совсем одна, одна-одинешенька, у неё никого не было. В этом мире, полном опасностей и соблазнов, она была всего лишь украденной девочкой, отстающей школьницей, жалкой маленькой воровкой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

7

⠀⠀ ⠀⠀

есь материальный мир состоит в конечном счете из первовещества. Никто, однако, этого первовещества не видел, поскольку само его существование есть лишь потенция, реализуемая только при формообразующем воздействии. Как плоды этого воздействия возникают воздух, огонь, вода и земля — и бесчисленное множество других элементов, каждый из которых есть некоторая комбинация четырех основных. Материя рождается из эксгалации, которая бывает двоякого рода. При воздействии солнечного тепла на океан возникает испарение, холодное и влажное, и материя, рождающаяся из него, по большей части, хотя и не исключительно, состоит из воды и воздуха. Но, когда солнце согревает землю, возникает дымоподобная эксгалация, горячая и сухая, и соответствующая материя состоит главным образом из земли и огня.

Джейн обожала алхимию. Её приводило в восторг законченное изящество этой науки. Из бесформенности возникали путем двоякого воздействия четыре главных элемента и из них все остальное. Дуб, например, разложенный на составляющие, легко сводится к комбинации этих четырех элементов. Для доказательства достаточно взять полено и подвергнуть его нагреванию. При начале разложения вырвутся пламя и горячий воздух — то есть обнаружатся первые два элемента. По мере дальнейшего нагревания на срубе полена выступит смолоподобная жидкость — вот вам вода. И, наконец, когда сгорание завершится, останется зола — последний элемент, земля.

— Дымоподобная эксгалация, — сказал бледнолобый, — есть мужское начало, а парообразная — женское. Ртуть — это материнская утроба, где вынашиваются и созревают зародыши металлов. Поэтому все великие алхимики принадлежали к женскому полу.

«Женскому», написала Джейн в своей тетрадке и трижды подчеркнула.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— А что хорошего быть ивовой королевой, вообще не понимаю! — сказала Джейн.

Остальные поглядели на неё как на дурочку.

— А слава, а почет! — сказал Хебог. — В школу можно не ходить, экзаменов сдавать не надо, гулять может с кем только душа пожелает. А под конец едет в большой телеге, а все глядят и кричат ура. И на голове у неё дурацкая корона. — Он откашлялся и сплюнул. — Неужели так трудно понять?

— Да, но…

— Ох, да не будь ты такой занудой! — Саломе вытащила из сумочки тонкую розовую сигарету и, никому не предложив, закурила.

Происхождение Саломе трудно было определить, но пахло от неё плесенью, а волосы были постоянно мокрые. У неё были длинное лицо и дурная привычка грызть в классе ногти. Джейн она не больно-то нравилась, но выбирать, с кем общаться, особенно не приходилось.

— Можно от скуки умереть, милая, неужели больше не о чем поговорить?

— Да уж! — Крысобой небрежно щелкнул Джейн по макушке. — Смени пластинку, дурында!

— А вот и Питер, — сказал Хебог, — легок на помине! Привет, старик, что скажешь?

Хебог был рыжий гном, и, как у многих из этой породы, его настроение постоянно скакало — от мрачного фатализма до щенячьего восторга и желания всем угодить. Это было очень смешно.

— Привет, привет! — Питер-с-холма небрежно кивнул гному, проигнорировал остальных и вдруг, к её чрезвычайному удивлению, обратился к Джейн:

— Слушай, ты, говорят, можешь тырить в Торговом дворе кассеты?