Майкл Ши – Рыбалка в море Демонов (страница 45)

– Вершины вот этих четырех почти отвесных скал, – заговорил Гильдмирт, – возвышаются над водой. Там они образуют острова, у которых мы и бросим якорь. А вот полукруглое углубление вокруг основания четырехзубой горы. Единственное, чего не в силах передать моя карта, это его глубина. Называется это место Большая Черная Щель, и, по сути, измерить ее нельзя, ибо она ведет во вторичный подземный мир. Вдоль всего ее периметра постоянно наблюдается повышенная активность демонов. А вот здесь, поблизости, крупнейший ареал обитания боншад. Фактически, большего скопления этих существ мне нигде не доводилось видеть.

Мы осушили вторую фляжку. Обманчивый блеск и очарование, сообщенные вином всему нашему предприятию, настолько усилились, что мне даже показалось, будто я слышу далекие нежные звуки музыки.

– А где мы возьмем свет для поисков? – спросил практичный Барнар. Звуки не ослабевали, хотя по-прежнему оставались ненавязчивыми и мягкими. Их сила соответствовала масштабам того крошечного королевства, от которого я все еще не мог отвести глаз.

– Возле Щели света хоть отбавляй. Почти все участки морского дна, за редким исключением, испускают собственный фосфоресцирующий свет, наподобие гнилушек, но там… – впрочем, увидите сами. Собираться пора.

Гильдмирт вернул мне гарпун и отвернулся с необычайной резкостью, которая наверняка бы привлекла мое внимание, если бы еще раньше этого не сделала музыка – одно серебристое арпеджио, которое долетело откуда-то из внутренних комнат особняка, прорвавшись сквозь приглушенные жалобы волн, бесконечно колотившихся лохматыми головами о стены здания внутри и снаружи.

Гильдмирт спрыгнул со стола и зашлепал по мелководью к стене по другую сторону камина, напротив той, где красовались музыкальные инструменты. Из всякой всячины, покрывавшей укрепленные на ней полки, он выбрал что-то похожее на туго свернутую рыбачью сеть и перебросил ее на стол.

– Гильдмирт! – окликнул я его. – Ты слышишь музыку? Струны?

Пират повернулся к стене лицом и снял с нее чудовищных размеров меч, не менее девяти футов от рукоятки до острия. Его он тоже положил на стол, делая вид, что не слышал моего вопроса.

Теперь музыка звучала куда более отчетливо, ее мелодия пронзала бессвязное бормотание океана. Лютня… нет, гиамадка. Я даже начал различать отдельные аккорды, которые гроздьями повисали на ее жалобно звучащих струнах, набухая под ловкими пальцами музыканта. Мелодия усложнялась, с кажущейся бесцельностью забредая из одной тональности в другую, но ни на мгновение не теряя основной темы, пронзительно-печальной и страстной одновременно. Что это была за музыка! Каждый аккорд повергая меня в такое безмерное удивление, точно я внезапно обнаружил в собственной руке или ноге, которая уже давно не давала о себе знать, гноящуюся рану с торчащим из нее ржавым кинжалом. С неведомой доселе ясностью я вдруг осознал, что именно полное отсутствие музыки придавало особенную остроту непереносимому уродству подземного мира и что это мучило меня и терзало, как кровоточащая язва, хотя недостаток свободного времени до сих пор не позволял мне этого заметить.

Теперь мне стало понятно, что Гильдмирт тоже слышит музыку, но сознательно игнорирует и ее, и нас. Мы наблюдали за ним, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение на лицах, чтобы он, чего доброго, не подумал, будто мы лезем не в свое дело. Тем временем Пират в третий раз подошел к стене и снял с нее лодочку, похожую на блюдце, такую крохотную, что в ней мог уместиться всего один человек, да и то стоя. Один ее край едва заметно расширялся в некое подобие кормы, противоположный конец столь же деликатно сужался, намекая на присутствие носа. В обоих бортах, ровно напротив друг друга, виднелись два совершенно одинаковых круглых отверстия. Приглядевшись повнимательнее, мы опознали в них глазницы, а в самой лодчонке определили верхушку чьего-то довольно крупного черепа, аккуратно отпиленную и обработанную. Опустив ее на воду, Гильдмирт распрямился и сделал руками такое движение, точно разгонял цыплят. Ялик, повинуясь его команде, бесшумно скользнул вокруг стола и ткнулся нашему шлюпу в корму.

Музыка звучала теперь очень отчетливо, и определить, откуда она исходит, не составляло труда: серебристый ручеек звуков вливался в зал через дверь по левую руку от стола. Гильдмирт, глядя мимо нас, снова ступил на свой остров. Он подобрал сверток, переброшенный туда ранее, шагнул к лодке и развернул его. Это и в самом деле оказалась сеть, которую он начал крепить к мачте. И тут сквозь распахнутую дверь в зал, точно крохотный, переполненный музыкой колик, вплыла шамадка: деревянный полированный корпус уверенно резал мелкую волну, серебряные струны звенели, как туго натянутые снасти.

Сначала нам показалось, что весь инструмент – и корпус, и гриф – опутан какими-то странными гирляндами, наподобие клочьев побуревших водорослей, которые море, прежде чем выбросить на берег, долго трепало по волнам. Но мы сразу же поняли свою ошибку: нелепые украшения только казались безжизненными, на самом же деле в них была сила и гибкость, и именно их неутомимые ласки исторгали из шамадки прозрачные созвучия. В этот момент вступил голос, чистое пронзительное сопрано, от которого одновременно сладко и холодно становилось на душе, точно от детского пения в церкви:

Кто из людей сравниться может Богатством с другом сердца моего? Мысль беспокойная его не гложет, Узнают вдруг, где клад лежит его? Ведь груды злата себя сами множат, Насилия не опасаясь ничьего!

Пират продолжал крепить сеть к рее, его пальцы двигались споро, но глаза следили за их движениями словно издалека. Тем временем под непрекращающееся пение шамадка описала вокруг стола плавную дугу и причалила, наполняя воздух полифоническими трелями, к чему ее понуждали две обвившиеся вокруг нее змеи, которые, несмотря на производимое ими впечатление полной обескровленности, были крепкими и мускулистыми. Следом за инструментом по воде тащилось, то раздуваясь, то опадая на волнах, некое подобие шелковистой бахромы.

Но даже если корабли за кораблями Придут без счета, вспенив моря гладь, И мореходы станут жадными руками Сокровищами трюмы набивать, Убыток жалкий этот его ли в содроганье приведет? О нет, потухшим взором на золото давно глядит, И царские доходы не возбуждают больше аппетит В том, кто своей могилой необозримые владения зовет.

Гильдмирт продолжал методически собираться: теперь он укреплял под планширом левого борта гигантский меч и прилагающийся к нему доспех. Глаза его, цвета свежей крови, по-прежнему неотрывно следили за каждым движением рук. В воде кто-то захихикал. Мы обернулись и увидели лицо неведомого менестреля.

За кормой инструмента, чуть прикрытый волнами, болтался, то раздуваясь, то опадая, дряблый кожистый мешок, постепенно суживающийся к вершине. На узком конце этого сгустка темно-багровой плоти, голой, как колено, и мягкой, как проколотый рыбий пузырь, торчала шишка с неправильной формы отверстием посередине. Оно было до краев заполнено студенистой массой ярко-желтого цвета, которая, не умещаясь в отведенной ей емкости, растекалась вокруг, образуя беспрестанно меняющие свои очертания лужицы и заливы. Судя по тому, что вязкую жидкость пронизывали бесчисленные черные поры, которые то сливались в крупные отверстия, то рассыпались на множество мелких осколков, расширяясь и сокращаясь, подобно зрачкам, это и был глаз чудовища. Эволюции черных звездчатых отверстий были так же причудливы и бесконечны, как и текучесть общих очертаний этого зрительного органа.

Был у твари и рот. Он располагался в нижней части мешка, там, где от него отходили два лохматых щупальца, и представлял собой раздутый цветок из множества пар губ, расходящихся концентрическими кругами. Все они шевелились одновременно, так что невозможно было различить, откуда именно исходит звук.

Хочешь не хочешь, приходилось называть это лицом, хотя желудок восставал против такого словоупотребления. Лицо это к тому же, несмотря на двусмысленность очертаний, отличалось отвратительной выразительностью: было в каждой новой комбинации зрачков что-то сардоническое и выжидательное. Но вот целый хор насмешливых улыбок пробежал по губам, как рябь по воде, и демон снова запел:

Кто равен прелестью дружочку моему? Богат не только златом, но красою, В разнообразьи форм не уступает никому И, многоликий, всех затмит собою.

Гильдмирт, по-прежнему спокойный и уравновешенный, ступил в костяной ялик, покачивавшийся у борта нашего шлюпа. Лодочка понесла его к музыкальной стене, а он стоял сосредоточенный, точно ветеран-гладиатор в ближнем бою. Дуэль между ним и поющим демоном тянулась, верно, не один десяток лет, и в случае поражения его ждало безумие. Маленький циклоп продолжал песню, чувственно замедляя ритм и сладострастно растягивая слова:

Как звезды ярки у других глаза, Чисты, как бриллианты, но всего их два. Глаза дружка созвездьями горят, И лиц скопления из них глядят. Черты их дивно многосложны, Словами описать их невозможно…

Но тут, как раз когда голос демона медом растекся по октаве, пронзительный визг рожка заглушил его слова: это Гильдмирт, выбрав после долгого раздумья инструмент, наяривал традиционную южноколодрианскую плясовую. Основная мелодия этого безудержно-энергичного произведения, еще более темпераментного, чем большинство вещей подобного рода, сопровождалась к тому же неотразимыми по своему нахальству и безупречной беглости исполнения фиоритурами. Пальцы Гильдмирта так и порхали с клапана на клапан, окрашивая залихватскую плясовую в сотни безответственно-легкомысленных оттенков. Пират настроил свой инструмент в той же тональности, что и демон, и частичное совпадение ритмических ударений при полной несовместимости фразировки создавало эффект чудовищной какофонии. От одной точки столкновения двух мелодий до другой отрывистые звуки плясовой стадом диких лошадей неслись по просторным, торжественно резонирующим коридорам песни демона, втаптывая слова в пыль. Подобно толпе не в меру развеселившихся плебеев, которые, попав во дворец, роняют по неуклюжести вазу-другую, отпускают соленые шуточки, громко смеются, поминутно сплевывают на пол и сморкаются в рукава, шокируя утонченных хозяев, гнусавые вопли рожка вторгались в экстравагантную музыкальную архитектуру шамадки, оскверняя ее своим присутствием.