Майкл Ондатже – Военный свет (страница 37)
Она приняла это не просто как место надежное и безопасное, а как судьбу – даже громкий скрип половиц; мне тяжело было об этом думать. Дом был построен в 1830-х годах. Она открывала дверь и оказывалась в мире своей бабушки. Ей виделись поколения рожавших женщин, изредка навещаемых мужьями, ребенок за ребенком, крик за криком, огонь в камине, перила, за сто лет отполированные ладонями. Спустя годы о похожем чувстве я прочел у одного французского писателя. «Иные ночи я думала об этом почти до боли… видела всех этих женщин, моих предшественниц в этих же спальнях, в таких же сумерках». Роуз видела свою мать в такой роли, когда отец был в море или в Лондоне и приезжал только по выходным. Вот к какому наследию она вернулась – к прошлой жизни, от которой когда-то сбежала. Вернулась в укромную повторяющуюся вселенную, где было мало посторонних: семейство кровельщиков на крыше, почтальон да мистер Малакайт с чертежами оранжереи, которую он ей строил.
Я спросил у матери – возможно, это был самый интимный вопрос за все время:
– Видишь ли ты во мне хоть что-то от себя?
– Нет.
– А не думаешь, что я на тебя похож?
– Это, конечно, другой вопрос.
– Не уверен. Может быть, тот же самый.
– Нет. Подозреваю, что между нами может быть сходство. Я недоверчивая, не открытая. Может быть, и ты такой же. Теперь.
В этом отношении она зашла дальше, чем я полагал. Я думал, что говорю о чем-то таком, как вежливость или умение вести себя за столом. Хотя ее нынешняя одинокая жизнь не способствовала вежливости. Ее мало интересовали дела других людей, пока они ее не трогали. Что до умения вести себя за столом, то она урезала потребление до аэродинамического минимума: одно блюдо, один стакан, стол вытерт через десять секунд после приема пищи, длившегося минут шесть. Ежедневный маршрут по дому был для нее настолько привычен, что она сама его не замечала, пока что-то не прерывало его. Разговор с Сэмом Малакайтом. Прогулка по холмам, когда я работал с Сэмом. Она чувствовала себя защищенной своей, как она считала, анонимностью, полной незначительностью в глазах жителей деревни, а внутри дома был соловьиный пол – шумовая мина предупредит о незваном госте.
Но чужой так и не переступил порог дома.
– А почему вообще вопрос? – Она решила продолжить нашу короткую беседу. – Что, по-твоему, у нас с тобой могло бы быть одинаковым?
– Ничего, – сказал я с улыбкой. – Разве что умение вести себя за столом или какая-то заметная привычка?
Она удивилась:
– Мои родители, наверное, как всякие родители, говорили: «Следи за своими манерами – может случиться так, что однажды ты будешь ужинать с королем».
Почему моя мать вспорхнула на две тонкие веточки – на то, что считала своими сомнительными качествами или слабостями? «Недоверчивая» и «не открытая». Теперь я понимаю: ей пришлось развить в себе эти качества, чтобы уберечь себя на работе и в браке с мужчиной-разрушителем, в итоге исчезнувшим. Она выбралась из своего кокона и ускользнула, чтобы стать сотрудницей Марша Фелона, который заронил по радио эти семена искушения в ее юности. В качестве Собирателя он провел безупречную кампанию. Он выждал и вовлек ее в секретную службу так же, как сам был вовлечен, почти по наивности. А ей, я думаю, хотелось в мир, который занял бы ее целиком, пусть даже она не найдет там настоящей, надежной любви. «А я и не хочу, чтобы мне поклонялись!» – как объявила однажды нам с Рэчел Оливия Лоуренс.
Мы можем знать только поверхностный слой любых отношений после определенной стадии, так же как верхние слои мела, сложенного трудами мельчайших существ за бесконечно долгое время. Легче понять переменчивые, непостоянные отношения между Роуз и Маршем Фелоном. Что до истории матери и ее мужа, этого призрака в ее биографии, у меня сохранился только образ его, сидящего в неудобном плетеном железном кресле у нас в саду и лгущего, почему он оставляет нас.
Мне хотелось спросить у нее, видела ли во мне что-то от отца, думала ли, что я чем-то похож на него.
Это было мое последнее лето с Сэмом Малакайтом. Мы смеялись; стоя, он чуть отклонился назад и оглядел меня.
– Да, ты изменился. В первое лето, когда ты работал со мной, ты почти не разговаривал.
– Я был застенчивым, – сказал я.
– Нет, ты был тихим, – ответил он, лучше меня поняв, каким я был. – У тебя мягкое сердце.
Изредка и без интереса мать спрашивала, как мне работается с мистером Малакайтом, не тяжело ли.
– Ну, не schwer, – ответил я и увидел на ее лице печальную улыбку.
– Уолтер, – сказала она вполголоса.
Наверное, она часто это говорила, даже про себя. Я вздохнул.
– Что случилось с Уолтером?
Молчание. Потом:
– Как, говоришь, вы его звали между собой? – Она бросила свою книгу на стол.
– Мотыльком.
Сухая улыбка сошла с ее лица.
– А кот хоть был? – спросил я.
В ее глазах – удивление.
– Да. Уолтер рассказал мне о вашем разговоре. Почему ты не помнил про кота?
– Я хороню события. Что все-таки случилось с Уолтером?
– Он умер, защищая вас в тот вечер в «Барке». Как защищал тебя, когда ты был маленьким и убежал из-за того, что отец убил твоего кота.
– Почему нам не сказали, что он нас охраняет?
– Твоя сестра это понимала. Вот почему она не простит мне его смерть. Мне кажется, что он ей был настоящим отцом. И он любил ее.
– Ты хочешь сказать, он был в нее влюблен?
– Нет. Просто он был бездетным мужчиной, который любил детей. Он хотел, чтобы вы были в безопасности.
– Я не чувствовал себя в безопасности. Ты это знала?
Она покачала головой.
– Думаю, твоей сестре было с ним спокойно. Знаю, что и тебе, когда ты был маленьким…
Я встал.
– Но почему нам не сказали, что он нас оберегает?
– Римская история, Натаниел. Тебе надо почитать ее. Там полно императоров, которые даже детям не могут сказать о грядущей катастрофе. Чтобы дети как-то защитились. Иногда есть необходимость в молчании.
– Я рос в твоем молчании… Знаешь, скоро я уеду и не увижу тебя до Рождества. Может, это наш последний разговор до поры.
– Знаю, милый Натаниел.
Занятия в колледже начались в сентябре. До свидания, до свидания. Не обнялись. Я знал, что каждый день она будет гулять по холмам и, поднявшись на вершину, оглянется на свой дом, приютившийся в складке земли. В полумиле будет деревня Благодарная. Она будет смотреть с большой высоты, как учил Фелон. Высокая худая женщина бродит по холмам. Почти уверена в своей крепости.
– Ты Виола?
– Меня зовут Роуз, дорогая.
– Виола? Ты Виола?
– Да.
Этот, наверное, оказался не худшим из вариантов смерти, которые мать представляла себе или видела в снах. Быстрый конец. Как если бы это было завершением усобиц, завершением войны. Возможно, актом искупления. Так я думаю теперь. В оранжерее было влажно, и в разбитое окно подул ветерок. Молодая женщина выстрелила еще раз для верности. А потом бежала, как гончая, по полям или как если бы она была душой матери, покинувшей тело, – так же, как сама мать бежала из дома, чтобы поступить в университет и изучать языки, а на второй год познакомилась с моим отцом и отказалась от мысли о юридическом, родила двоих детей и от нас сбежала тоже.
Сад, обнесенный стеной
Год назад в местном магазине мне попалась книга Оливии Лоуренс, и днем, натягивая гудящий шнур для отпугивания надоедливых птиц в саду, я ждал вечера, чтобы почитать без помех. По-видимому, эта книга легла в основу обещанного документального телефильма, так что на следующий день я пошел и купил телевизор. Такого предмета в моей жизни не было, и, когда его привезли, он показался мне фантасмагорическим гостем в маленькой гостиной Малакайтов. Словно я ни с того ни с сего решил купить лодку или льняной костюм в полоску.
Я смотрел передачу и поначалу не мог сопоставить Оливию Лоуренс на экране с той, кого знал в ранней юности. По правде говоря, я уже не помнил, как она выглядела. Она присутствовала в моей памяти абстрактно. Я помнил, как она двигалась, помнил, что одевалась без выкрутасов, даже отправляясь вечером в город со Стрелком. Что до лица, говорившего сейчас со мной, я узнал прежний энтузиазм, и оно быстро стало тем лицом, которое совместилось с давними воспоминаниями о ней. Вот она карабкается по скале в Иордании, вот спускается по веревке, не переставая говорить в камеру. И вновь делится со мной конкретными знаниями о горизонтах грунтовых вод, о разновидностях града на Европейском континенте, о том, как муравьи-листорезы уничтожают целые леса, – все эти сведения легко и понятно подносились нам на маленькой женской ладони. Я был прав. Она могла бы разумно связать мою жизнь, не избегая сложных далеких соперничеств или утрат, мне неизвестных, – примерно так же, как могла распознать назревающую бурю или как угадала эпилепсию Рэчел по какому-то жесту или тихой ее отстраненности. Притом что близости между нами не было, ее ясный женский взгляд на вещи открыл мне многое. Мы недолго были знакомы, но я верил, что Оливия Лоуренс на моей стороне. Я стоял, и меня понимали.