Майкл Муркок – Край Времени (страница 131)

Как следствие, наши представления о будущем весьма схематичны. Мы не можем сказать, как развиваются и гибнут цивилизации. Столь же трудно найти ответ и на частности: к примеру, отчего число планет, вращающихся вокруг Солнца, колеблется, скажем, от шести и почти до ста. И все ж мы, как правило, не понимаем реалий будущего лишь потому, что они выходят за рамки наших знаний и представлений. Не оттого ли мы зачастую косны и в настоящем, не приемля нововведений?

Рассказы путешественников во времени о далеком будущем обычно кратки, сбивчивы и малопонятны. Вернувшихся из будущего как следует не расспросишь, ибо они, закончив повествование, почти сразу же исчезают, а возможность встретиться с ними вновь чрезвычайно мала (время имеет устойчивую природу, если она изменится, то изменятся и условия существования человечества). В результате дошедшие до нас рассказы о будущем похожи более на легенды, чем на исторический материал. Как реалии их воспринимают только люди с богатым воображением, которые склонны к созерцанию и не прочь дать волю фантазии. Серьезные ученые возможность побывать в будущем считают абсурдом, а путешественников во времени, с которыми им довелось повстречаться, расценивают как людей с больной психикой или почитают за отпетых авантюристов. Ученым подавай факты и доказательства!

Довести до широкой публики рассказы путешественников во времени – удел романистов. Делаю такую попытку и я. Мой рассказ – истина, почерпнутая, главным образом, из уст самой известной путешественницы во времени – доброжелательной и общительной Миссис Уны Персон. Естественно, мне пришлось кое-что домыслить, ввести в рассказ диалоги и слегка расцветить его, сохранив главное: подлинность истории Вертера де Гете.

Не вызывает сомнений, что Вертер станет обитателем далекого будущего: с ним встречалась не одна Миссис Персон. Это будущее – которое интересует нас, в основном, потому, что является последним этапом в развитии человечества – мы назовем «Краем Времени».

Моралисты, рассуждая о Крае Времени, подводят итоги человеческого существования, в то же время подчеркивая его бессмысленность. Писатели не столь категоричны в суждениях и рассматривают Край Времени как одну из эпох в развитии человечества, находя ее колоритной, а ее обитателей – привлекательными. Обитатели Края Времени не чужды парадоксов (на взгляд наших ученых, противоречащих здравому смыслу), а свои неограниченные возможности используют для различных увеселений, сродни забавам богов. Те, о ком мы рассказываем, – не существа из легенд далекого прошлого, не мифические создания, наподобие Зигфрида, Зевса, Кришны, и даже не люди будущего, созданные нашим воображением. Обитатели Края Времени – особые индивиды, вот почему они так привлекательны. Романисты, изучившие эту эпоху (в той степени, насколько это возможно), не только на дружеской ноге (естественно, мысленно) с Железной Орхидеей, Герцогом Квинским, Лордом Джеггедом Канари, Вертером, но и знакомы с их внутренним миром.

Вертер де Гете, страдавший от неординарности (по стандартам своего времени) появления на свет, не находил места среди окружающих, хотя для того не существовало объективных причин. В обществе, где не было ничего невозможного, он не мог найти себе ровню, ради которой можно было пойти на самопожертвование или которой можно было бы подчиниться. Перебраться в прошлое (где подчинение было нормой) он просто не мог, ибо остаться в прошлом не представлялось возможным (это положение было доказано и получило название «эффект Морфейла»). Вертер мог бы изменить окружающую среду, тогда хотя бы она и приблизила его к прошлому, но такая метаморфоза свершилась бы по его воле. Нам остается посочувствовать Вертеру, которому пришлось вести жизнь фаталиста, чья судьбы зависела только от него самого!

Те, кто общался с Вертером, любили его за непомерный, хотя зачастую наивный энтузиазм, приравнивая де Гете к Джереку Карнелиану, чьи приключения мне уже довелось описать. Подобно Джереку, Вертер поклонялся как Природе, так и Идее, не забывая про любовь к женщине (равно как и к мужчине). По суждению Герцога Квинского (которое довела до нас Миссис Персон), те, кто способен на такую широту чувств, должны самозабвенно любить и самих себя, чему можно только завидовать. Вот как Герцог охарактеризовал Вертера, нисколько не осуждая его: «Какая яркая демонстрация своего „я“! Он в благоговении преклоняет колени перед своей душой, непрестанно алчущей новых даров».

Действительно, молодой Вертер (когда ему было не более пятисот лет) слишком любил себя, а его трагедия заключалась в неспособности отличить мимолетное переживание от длительного и глубокого чувства. Приведем отрывок из стихотворения Вертера, посвященного, мы уверены, Миссис Кристии:

Ты мне всего милее, когда спишь И отдаешься сокровенным грезам. Как счастлив буду я, коли ночная тишь Подарит мне твои святые слезы.

Вдохновенные стихи, не правда ли? Только едва ли они верно изображают внутренний мир Миссис Кристии, о которой мы, как и о Вертере, получили немало сведений. Вертеру не хватало проницательности как в самооценке, так и в оценке других. Он был слишком наивен, за что, впрочем, его и любили.

А теперь уместно привести и выдержку из стихотворения, написанного Миссис Кристией.

Кому угодно я могу сказать: «Как хорошо и сладко нам вдвоем!» Условие одно: всяк должен понимать, Что истина в любви и более – нив чем.

Эти стихи тоже не лишены экспрессии, но они основаны на здравой самооценке. Вероятно, Миссис Кристия писала их для себя. Проводя время с Вертером, она старалась подстроиться к его настроению, проявляя при этом свойственную ей проницательность. Не так ли и в наше время люди часто скрывают свое собственное лицо, предпочитая в общении с окружающими казаться теми, кем хотят их видеть?

Я прервал свой рассказ небольшим пояснением, чтобы сделать ясным последующее повествование и намекнуть как на истинную причину дальнейших поступков Миссис Кристии, так и на подоплеку экстравагантной реакции несчастного Вертера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой Вертер встречает родственную душу

Замок Вертера (истинная громада, возведенная им на свой вкус) стоял на вершине мрачной, высотой в милю скалы, вокруг которой в нескончаемых сумерках кружили черные грифы, оглашая воздух пронзительным карканьем. Редкого гостя Вертера неизменно встречали хриплые голоса птиц, исторгавших непонятные таинственные предостережения: «Никогда впредь!», «Берегись мартовских ид!»[62], «Не забудь прихватить цыпленка!»

Вертер сидел на любимом стуле из неотшлифованного кварца в верхней комнате самой высокой башни, печально размышляя о том, почему Миссис Кристия решила отправиться на озеро Билли Кид к Миледи Шарлотине.

«Что ей понадобилось там? – думал Вертер, устремляя страдальческий взгляд на бушующее внизу море. – Хотя она – дитя света, ей нужны развлечения, чтобы, несомненно, заглушить какое-то тайное горе. Да, ей необходимо все то, чего я не в силах ей предложить. О, какой же я эгоист!» Из груди Вертера вырвался слабый стон. Однако ни излияние своих скорбных мыслей, ни горестное стенание не принесли Вертеру обычного успокоения. Он чувствовал себя одиноким и растерявшимся, как путник, оказавшийся в незнакомом месте без карты и компаса.

«Миссис Кристия! Миссис Кристия! Почему вы оставили меня? Без вас я так одинок. Я бы ожил от одного вашего прикосновения. Что за удел быть покинутым той, кому я так верен? О, как тяжко, как тяжко мне!»

Излив еще раз самому себе свои горести, Вертер немного воспрянул духом и чуть повернул Кольцо Власти, чтобы усилить ветер, дувший через незастекленные окна башни. Порыв ветра ударил ему в лицо, спутал волосы, взметнул полы плаща. Вертер поставил ногу на низенький подоконник и, поджав губы, оценивающим взглядом художника измерил представшую перед ним картину: иссиня-черное небо, низвергающее потоки дождя на бурное море. Покачав головой, он опять слегка повернул Кольцо Власти, чтобы на этот раз усилить рев моря. Удовлетворенный произведенным эффектом, он уже собрался вновь предаться горестным размышлениям, когда вдруг увидел в порожденном им море посторонний предмет – мазок, нанесенный на картину чужой рукой. Что за предмет, было не разобрать. «Верно, нечто, посланное мне Герцогом Квинским для забавы», – подумал Вертер.

Чтобы проверить свою догадку, он снял со стены парашют, надел его на себя, взобрался на подоконник и, шагнув в пропасть, дернул за вытяжной механизм. Над головой Вертера раскрылся обширный купол, а в ногах оказалась вместительная гондола. Вертер напряг глаза. Кругом вздымались огромные волны, увенчанные грозными гребнями пены. Наконец среди бушующих волн он увидел похожую на раковину лодку, отливавшую перламутром, а в ней – к своему великому удивлению – облаченную в белое небольшую фигурку, дрожащую на ветру. «Вероятно, один из моих друзей, изменивший наружность и пустившийся в новое приключение», – решил было Вертер, как вдруг услышал собственные слова, сказанные без внешнего звука, но так отчетливо, что он вздрогнул:

– Ребенок? Неужели это ребенок? Да это девочка!

Вертер замер, посчитав, что он грезит, затем резко протер глаза, снова увидел девочку и вспыхнул от вдохновенного потрясения. Он видел, как она с ужасом смотрела на вздымавшиеся вокруг нее волны, которые вот-вот могли накрыть лодку и утащить вниз, к земле Дэви Джоунса. Девочка была совершенно беспомощна. Вертер позавидовал ее страхам. Однако откуда она взялась? Вот уже многие тысячи лет на планете, кроме самого Вертера и Джерека Карнелиана, не было никого, кому довелось познать детство.