Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 156)

Каждый слух быстро обрастал подробностями — где-то неподалеку прячется банда вооруженных тутси. Тамбиа (Tambiah, 1996) и Кишуор (Kishwar, 1998а: 29) пишут, что точно такие же слухи о страшных вражеских полчищах расползались по Шри-Ланке и Индии во время массовых волнений. Там это было ложью, в Руанде РПФ была правдой, и правда эта часто подходила к порогу твоего дома. Тамбиа предполагает, что палачи должны бояться своей жертвы, ибо убийство врага — это сублимация страха. Мне больше по душе последовательность Каца (Katz, 1998): страх — унижение — праведный гнев. РПФ был реальной угрозой, и многие тутси действительно помогали Патриотическому фронту. Позорный разгром армии хуту, наступление маленькой армии тутси — все это отзывалось стыдом и гневом в людских сердцах, особенно в сердцах мужчин. Гнев хуту был оправдан. К середине мая он начал испаряться. Стало ясно, что тутси угрожают только на фронте, а не внутри страны. Хуту выпустили пар, начали успокаиваться и разбредаться по домам. Не сложили оружия лишь самые отъявленные негодяи, для которых убийство стало профессией и хлебом насущным. В этом контексте можно говорить и о люмпен-пролетарской мотивации: рядовые боевики сражались за власть, унижая, убивая, грабя и насилуя богатых (Prunier, 1997а: 231–232). Выжившие тутси и хуту рассказывали, как часто их спасала взятка. Впрочем, бывало и так, что взятка не спасала от смерти. На Арушском трибунале показали документальные кадры — на дороге лежала умирающая женщина, камера взяла крупным планом ее распухшее лицо, покрытое запекшейся кровью. Она пыталась сказать что-то разбитыми губами, но слов не было слышно. Ее мучения прекратил один прохожий и объяснил, за что ее убили: «Она была женой большого босса» (Ubutabera, 8 июня 1998). Еще до геноцида Кэролайн Ньюбери (Newbury, 1988: 209) писала, что крестьяне хуту считали тутси своими угнетателями: «сговор тутси» стал причиной радикализации хуту. Передел собственности — еще одна из причин геноцида. Но только 30 % респондентов Штрауса (Straus, 2004) признали, что они присваивали собственность тутси во время погромов; в основном они довольствовались едой, дровами и прочей мелочовкой. Вполне вероятно, что они лгали, боясь, что у них отнимут награбленное. Взяток они не брали, а хозяйское добро делили всем миром: «радио, кровать, козу, возможность изнасиловать девушку», как пишет Гуревич (Gourevitch, 1998: 115). Радикалы опасались, что народные мстители слишком увлекутся грабежом и забудут сделать главное. Они напоминали: «Вначале убей, потом бери себе все». Один чиновник заметил: «Те, кто убивал, считали собственность жертв своим законным трофеем». Муньянеза пишет, что сельские старосты устраивали лотерею. Вещи убитых помечались на клочках бумаги, все это складывалось в шляпу, и каждый хуту тянул потом свой жребий. Это было круговой порукой для всех участников дележа. Сам Муньянеза выиграл банановую плантацию (McGreal, 1999а: 10). Старосты и старейшины подолгу спорили, как правильно поделить отнятое имущество (Des Forges, 1999: 236–237, 299–300). Все это значило, что любого небедного человека можно было выдать за тутси или объявить пособником врага. Алчность — неизбежный мотив массовых насилий, и когда выпадает шанс «грабить награбленное», в убийцах и насильниках недостатка не бывает (то же происходило с евреями и китайскими торговцами).

Режим хуту (как и режим тутси в Бурунди) был пронизан коррупционными связями. Пропасть между богатыми и бедными становилась глубже, народ нищал, голод и болезни угрожали тысячам людей. Но, как и в других странах, где политика выстраивается вокруг этничности, в Руанде понятие классового конфликта и эксплуатации оставалось достаточно абстрактным. Оппозиция хуту, приверженная классовой политике, не была популярна в народных массах. Режим смел ее в первые дни геноцида. Произошла подмена понятий — эксплуатация перестала быть классовой, теперь ее считали этнической. В обстановке беззакония хуту получили возможность расправы над тутси и над всеми, кто возвышался над общей массой (Gasana, 1995; Reyntjens, 1994: 220–224). Этничность вновь вытеснила класс и придала социальным конфликтам национальную окраску (тезис 2). Тем не менее хуту в значительной степени подвергались социальному принуждению. 70 % респондентов признали, что им было страшно отказаться от участия в геноциде. Давление социальной среды выражалось в безоговорочном повиновении вышестоящим. Некоторым говорили, что если они откажутся, их «перестанут считать хуту». Те, кого принудили к послушанию, как правило, не проявляли такой жестокости, как те, кто объяснял свое поведение тяготами войны. Как все обычно происходило? Жители собирались на сельской площади, там к ним обращался с речью важный начальник из провинции или еще более важный из столицы, вслух зачитывался список врагов народа хуту. В маленьких деревнях в таком списке не было нужды, местный староста или учитель поименно знали всех. Добровольцы или солдаты убеждали: «Или убьете вы, или убьют вас». По воспоминанию одного свидетеля, «под конец даже те, у кого вначале были сомнения, присоединялись к убийцам. Они убивали через силу, но убивали» (African Rights, 1994: 573; Mamdani, 2001: 219–220). Солдаты «кидали камни в детей, чтобы заставить их убивать. Многие не хотели этого делать, но военные заставляли. Каждый должен был пролить кровь и взять на себя часть общей вины» (Keane, 1995: 134–135). Только трусы и предатели боятся запачкаться в крови — это внушали людям. Вагнер (Wagner, 1998: 30) пишет: «За лицом функционера всегда стояло лицо крестьянина, растерянное, с опущенными глазами — смотреть прямо в глаза было опасно». Один из убийц раскаивается:

Мне жаль, что я это делал… мне стыдно, но как бы вы повели себя на моем месте? Или принять участие в избиении, или самому быть убитым — а как иначе? Поэтому я взял в руки оружие, поэтому я защитил свой народ от тутси (Prunier, 1995: 247).

Другой свидетель вспоминает, что его деревня вначале отказалась повиноваться:

Через несколько дней наши люди сильно засомневались, а надо ли защищать общину? По радио они услышали выступление бургомистра Рунды, это недалеко от нас. Это он организовал все убийства в Рунде и сказал, что все убитые были агентами РПФ. Когда наши услышали, что такое говорит по радио официальное лицо, они сразу поняли: убийствами заправляют люди с самого верха. Вот тогда всем нам и стало страшно (African Rights, 1994: 621).

Один из выживших в резне рассказывает, как люди пытались сохранить свое достоинство:

Ну ладно, он делает вид, что соглашается, он бежит вместе со всеми остальными, но убивать не хочет, и тогда ему говорят: «Значит, ты заложишь нас потом? Ты должен убить. Каждый должен прикончить хотя бы одного». И этот парень, который совсем не убийца, все-таки делает это. А на следующий день это для него уже проще простого. Его уже не надо упрашивать (Gourevitch, 1998: 24).

Кое-кто утверждает, что традиция Руанды — «культ послушания» (Des Forges, Akeyesu trial; Gourevitch, 1998: 23; Prunier, 1995: 57, 245). Но вместе со многими другими (Mamdani, 2001: 198–202; Strauss, 2004; OAU, 2000) я с этим не согласен, в отличие от защитников на трибунале. Один из адвокатов спросил Акайесу: «У крестьян принято слушаться “больших начальников”? Это традиция?» Акайесу было трудно ответить на такой вопрос. Когда его спросили во второй раз, он поколебался и ответил: «Подчиниться всегда проще, чем отказаться». Вот и он, как большинство людей в любой другой стране, решил, что лучше подчиниться (Ubutabera, 16 марта 1998). Крестьяне, как и везде, покорны силе, они не спорят с властью. Но это вовсе не означает, что фермеры не отдавали себе отчет в своих поступках и не понимали последствий фатального выбора. Очевидно, что власть сама по себе есть грозный инструмент подавления, но она умеет и быть благодарной за послушание. Вооруженные экстремисты объединены общей идеей, дисциплиной, товарищескими связями. Народ не был стадом баранов, безропотно покорных своему хозяину, но сильные мира сего постарались сделать его таким.

Руанда — небольшая страна с хорошими путями сообщения. «Комиссары геноцида» ездили по всей стране, выступали на митингах, организовывали народ. Радио было действенным средством информации, и целей пропаганды никто не скрывал. Радио Руанда призывало народ блокировать границу и отлавливать спасающихся бегством тутси. Радио РТЛМ провозгласило: «Пробил час ударить по врагу и с фронта и с тыла… наши братья ударят им в спину и всех уничтожат. Пришел их последний час. Не будет пощады врагу. Место в могилах еще есть». «Пусть встанут, как один сто тысяч наших ополченцев и пусть они сметут наших врагов. Проще простого найти и убить тутси, ведь они все на одно лицо и одного роста, такой уж этот народ. Ты узнаешь его по красивому точеному носу, так сломай ему нос». Изящный (европейский) нос считался чертой, характерной для расы тутси. РТЛМ объясняла, что истребление целого народа — это не более чем самозащита, потому что «тутси хотят уничтожить хуту». «Взгляни на Бурунди и вспомни, как тутси убили главу государства, который был хуту», а скольких еще хороших людей «убили эти тараканы». «Это война между тутси и хуту. Кровавые жертвы неизбежны. Народ в праведном гневе требует крови». Многопартийная демократия разрубила страну на две части: и только хуту считали себя истинными руандийцами, в то время как тутси были пришельцами, «хамитскими завоевателями». Конечной целью была власть хуту — единая, неделимая и неоспоримая. 7 апреля РТЛМ выдала в эфир: «Могилы еще не заполнены. Кто возьмет на себя это доброе дело и заполнит их до края?» (Chrétien et al., 1995: 191–195).