Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 131)
Сегрегация воздвигла и идеологические барьеры. Телефонная связь между Сербией и Боснией с Хорватией была перерезана. Радикалы поставили под контроль национальные радиостанции и телевидение. Альтернативной информации не поступало. Беженцы отдавали себя под защиту вооруженных националистов. Такое вначале могло случиться в одной деревне. Но лиха беда начало — неуверенность, страх, растущая паника заставляли следовать этому примеру и жителей других населенных пунктов. Местные грабили опустевшие дома и расселяли там беженцев, которые стягивались отовсюду. Сотни униженных и оскорбленных взывали о мести и тем самым провоцировали дальнейшую радикализацию. Небольшие группы радикальных боевиков с той и с другой стороны провоцировали друг друга; локальное и ограниченное насилие в любой момент могло перейти в массовую этническую чистку. Среди радикалов встречались и сущие головорезы, но большинство были обычными испуганными людьми, обуреваемыми теми чувствами, которые Кац (Katz, 1988) называет «комплексом убийцы»: страх — унижение — праведный гнев.
Местные условия способствовали дальнейшей эскалации. Безработица среди сельской молодежи достигала 30 %. Молодые люди околачивались в скверах и барах, у них было много свободного времени, но мало денег и перспектив. Для этих отверженных этнонационалисты всегда находили работу, которая могла дать выход эмоциям, повысить статус и самооценку вне зависимости от образования, социальной или профессиональной принадлежности. «Сердитое поколение» решительно окунулось в гущу кровавых событий под аплодисменты радикальных националистов. Классовые интересы уступили место этническим. У крестьянской семьи всегда было оружие как часть традиционного патриархального уклада жизни. Мужчины в местных забегаловках демонстрировали друг другу свои грозные стволы и спорили об их достоинствах. Молодые же лезли из кожи вон, чтобы доказать свою доблесть и попасть в избранный круг настоящих бойцов. Это был горючий материал военизированного национализма. В этих районах смешанные межэтнические браки были редкостью. Каждый мог доказать чистоту своей крови и с полным на то правом выступить на защиту своей этнической группы. По этим местам однажды прокатилась Вторая мировая война со всеми ее ужасами. Отцы и деды заплатили за мир кровью и хорошо помнили, кем были усташи или четники. Сербы Краины называли себя «остатками уничтоженного народа». В 1945 г. сюда пришли партизаны и утвердили в Краине сербских переселенцев. Их статус не был однозначным. Одни считали их захватчиками чужой земли, другие победителями фашистов. Все это подогревало напряженность (Glenny, 1993: 107–108, Silber & Little, 1995: 98-112).
Были и предпосылки, благоприятствовавшие компромиссу. В течение 40 лет на этой территории не было серьезных этнических конфликтов. Свидетели на Гаагском трибунале утверждали, что до 1990 г. все жили в мире и согласии, сознавая культурные различия между собой, но не считая их яблоком раздора. И хотя выборы 1990 г. резче обозначили этническую идентичность, лишь единицы ратовали за насильственное решение политических проблем. Многие догадывались, к каким прискорбным результатам это может привести, что и доказали события 1990 г. В стабильно функционирующем обществе непросто разрушить социальные нормы, согласно которым насилие является делом безнравственным и бессмысленным. Югославия была таким обществом. Националистические партии родились в лоне культурных ассоциаций, их возглавили теоретики, а не громилы — прозаики, поэты, ученые, врачи, психологи. Их «насилие» было не более чем фигура речи. Зубной врач Бабич, психиатры Рашкович и Караджич, профессор биологии Плавшич не собирались убивать людей. Они просто надеялись, что угрожающая риторика поможет объединить своих и устрашить чужих. В первой половине 1991 г. эти разнонаправленные векторы способствовали фрагментации
Осиек этнически был преимущественно хорватским городом в восточной Славонии в окружении сербских деревень. Мини гражданская война могла вспыхнуть в любой момент. И на той и на другой стороне были слышны призывы к вооруженной обороне. В самом начале кризиса миролюбивый шеф местной полиции хорват Рейхл-Кир, невооруженный, постоянно совершал обходы района. Он призывал к миру защитников баррикад, он призывал отложить в сторону оружие. И с той и с другой стороны его поддерживали местные, с ужасом думавшие о возможной гражданской войне. Деревни, где обосновались сербы-переселенцы, в 10 раз опаснее остальных, говорил Рейхл-Кир и, не щадя сил, успокаивал там людей (Stitkovac, 1997: 160, 170). Хорватские лидеры Осиека тоже не желали проблем. Не искал их себе и сербский лидер СДС Вучевич. Но на тех и на других давила радикальная оппозиция. В этих условиях события могли развернуться по трем сценариям. Во-первых, центр мог усилить полицейские части в Хорватии, Сербии и Боснии, тогда местные радикалы были бы подавлены. Именно так гасятся национальные конфликты во всем мире. Как мы увидим в главе 16, массовые беспорядки в Индии и Индонезии были подавлены, когда полиция применила силу против всех вооруженных мятежников. Репрессии против повстанцев или тех, кто бряцает оружием, всегда приносят положительный результат до новой вспышки насилия.
К сожалению, этот сценарий в нашем случае не сработал, поскольку ни Хорватия, ни Сербия не могли воспринять ситуацию с полным или хотя бы относительным беспристрастием. Вместо этого они гордо заявили о том, что будут поддерживать свой народ. Ведь именно с этим лозунгом они выиграли недавние выборы. Во-вторых, местная власть и полиция без вмешательства извне могли бы сами разрешить назревший конфликт. Но в тот короткий период, когда местные жители опирались лишь на собственные силы, обнаружился тревожный фактор. Экстремисты могут противостоять умеренным (партии порядка), если обладают неоспоримой монополией над военными и полицейскими силами. В этом случае их наступление будет стремительным, а победа быстрой и легкой (см. тезис 4б). Именно это и произошло в первые дни конфликта. В тех городах и селах, где какая-то из сторон обладала большей военной силой, к власти приходили радикалы. Дурной пример заразителен. В других, даже более спокойных местах, осуществлялась та же технология захвата власти по праву сильного. Радикалы из Книна, столицы Сербской Краины, создали парамилитарное формирование, известное как «Мартицевчи», и захватили город. Потом они атаковали и взяли штурмом отделение полиции в городе Глина, где была влиятельной полиэтническая Хорватская демократическая партия, поддерживаемая многими сербами. Сербов Глины «освободили», не спрашивая их разрешения (Stitkovac, 1997: 161). После таких переворотов люди искали спасения в более безопасных этнических анклавах, разнося весть о случившемся, требуя возврата утраченной собственности, захватывая чужой дом взамен потерянного. Возникало искушение самим нанести первый обезоруживающий удар по слабому этническому меньшинству в новом месте проживания, где ты чувствовал себя сильным. Беззащитные и уязвимые страдали первыми.
Иная картина складывалась в городах и селах с более сбалансированным этническим составом населения. Там аргументы радикалов не всегда работали. Первый удар мог и не принести победы, что привело бы к эскалации насилия. В городах с полиэтническим равновесием, как Осиек, хорватско-мусульманский Витез, Сараево и Братунак (мусульмане в большинстве, но сербы лучше организованы) возникали совместные чрезвычайные органы власти. В деревнях с этническим равновесием за порядком следили смешанные патрули. Так было в Вишнице, о которой мы расскажем позже. Местные особенности могли усугубить или уменьшить проблему. В Мостаре глубокий овраг делил город на хорватскую и мусульманскую общины. Хорваты быстро взяли под контроль свою половину, а мусульмане — свою. Каждая община превратилась в осажденный лагерь. Бойцы закопались в землю по обе стороны оврага. Беспорядочную перестрелку вскоре сменил плотный артиллерийский огонь. В ходе артподготовки хорватские ополченцы разрушили всемирно знаменитый мост. Это было похоже на настоящие боевые действия.
Во время Второй мировой войны хорватское село Меджугорье в Боснии было оплотом усташей. После войны жители-хорваты предпочитали вспоминать не зверства националистов, а яростную месть сербов, когда «во всем крае не осталось в живых ни одной семьи. Тюрьмы, пытки, изнасилования — это было лишь частью тех страшных дел, что творили сербские партизаны» (Bax, 1995: 74). Банды усташей ушли в горы, где сопротивлялись еще 12 лет, уцелевшие перебрались за границу, где передали оружие местным хорватам. Тито заставил хорватов воздвигнуть гигантский военный мемориал «Жертвам фашистской оккупации». Этот колосс был убедительным символом сербского доминирования. Местные к этому привыкли. В 1980-е гг. селение стало местом паломничества католиков, после того как местным женщинам и детям явилась Богородица. Семья Остожичей, сербы по предкам, но сильно перемешавшиеся с хорватами, вела бойкую торговлю сувенирами, в которых был и политический подтекст. Среди хорватов начиналось глухое брожение, поднял голову национализм. Святое место находилось под опекой монахов-францисканцев, о чьей сомнительной деятельности во время войны я рассказал в главе 11. Местные францисканцы (но не весь орден) снова сошлись с хорватскими националистами. В сувенирных лавках помимо религиозной атрибутики продавались и вещицы с символикой усташей и Третьего рейха. Статуя Мадонны тоже стала частью новой националистической иконографии. Независимость Хорватии была провозглашена в годовщину явления Девы Марии. В Междугорье родился Гойко Шушак, главный «ястреб» в правительстве Туджмана, он сохранял там свое влияние. Когда в сентябре 1991 г. в Югославии разразился кризис, семью Остожичей обвинили в связях с сербскими четниками. В знак мести их семейная усыпальница была взорвана — в 1991 г. такое часто происходило на спорных территориях страны. С помощью актов вандализма выражалась ненависть и непризнание исторических корней семьи или этнической группы на данной территории.