Майкл Ко – Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации (страница 58)

И еще один бог получил свое собственное имя в работе «Десять фонетических слоговых знаков». Это был «Бог К» Шелльхаса, божество со змеиными ногами и дымящейся полосой или лезвием топора, торчащим изо лба. С поздней фазы доклассического периода до начала нашей эры «Бог К» выступал покровителем царских родов и царской власти. Его изображение (так называемый «карликовый скипетр») цари держали в правой руке как символ божественного правления во время церемоний конца календарных периодов. Так кем он был на самом деле? На рубеже веков обстоятельный Эдуард Зелер, сравнивая новогодние церемонии в Дрезденском кодексе с церемониями, описанными Ландой для Юкатана накануне Конкисты, предположил, что «Бог К» должен быть божеством, которое информаторы епископа называли Болон-Ц’акаб («Девять поколений») [17]. Это казалось разумным, но Дэвид нашел фонетическую запись имени этого бога, когда оно использовалось в именных фразах важных правителей в надписях Чичен-Ицы: k’a-wi-l(a), или K’awiil (К’авиль) – сверхъестественное существо, упомянутое в колониальных источниках.

Исследователей давно беспокоило, что правило сингармонии Кнорозова, если гласный второго слогового знака повторяет гласный первого в записях слов типа СГС (Г), не всегда выполняется, как, в частности, в случае со словом K’awil (К’авиль). «А почему не выполняется?» – был разумный вопрос, заданный критиками. К концу 1990-х годов Дэвид вместе со Стивом Хаустоном и лингвистом Джоном Робертсоном смог дать ответ: языки майя, включая язык классических надписей, различают долгие и краткие гласные. Когда гласный является кратким, используется правило сингармонии, как в ku-ch(u) для kuch (куч) «бремя», или tzu-l(u) для tzul (цуль) «собака»; но когда гласный долгий, то вступает в действие правило дисгармонии, как в ba-k(i) для baak (баак) «кость; пленник». Это было решение, которое ускользнуло от самого Кнорозова.

К середине 1980-х годов тонкая струйка дешифровок, начавшаяся в 1960-х годах, выросла в могучий поток. Пилигрим, попавший на один из семинаров Линды в Остине, оказался бы уже среди сотен пылких участников, и некоторые из них совершили свои собственные открытия. И все же среди энтузиастов, разбросанных по всей стране, была горстка действительно блестящих эпиграфистов, включая Дэвида, которые оказались на самом гребне волны. Все они были молоды, все были компетентными художниками (обязательное условие для прорисовки иероглифов), и все имели практическое знание хотя бы одного языка майя. Результаты их дешифровок появлялись с такой скоростью, что их не успевали публиковать, поэтому они поддерживали связь по переписке или устно, лишь изредка встречаясь на конференциях или в поле. Ядро этих «младотурок»[162] составили Питер Мэтьюз, Дэвид Стюарт, Стив Хаустон, Карл Таубе, Барбара МакЛауд и Николай Грюбе – все, кроме Питера и Николая, американцы. Руководителями этой сплоченной группы были Линда и Флойд. Флойд однажды сказал мне с невеселой усмешкой:

«Они молоды и слишком быстры для меня. Я изначально медлительный тип, у меня нет хорошей зрительной памяти, и это определенный недостаток. Они же могут хранить столько данных в своих головах, что видят многие вещи, которые не видим мы, и движутся вперед скачками, оставляя нас плестись позади в пыли. Мой способ состоит в том, что я вижу одну вещь и, прежде чем перейти к чему-то другому, должен исследовать ее полностью и опубликовать доказательства, используя все доступные мне примеры. Но если вы пойдете этим путем, вы лишите себя возможности двигаться как можно быстрее» [18].

Как и Питер Мэтьюз, Стивен Хаустон был «дитя факультета». Он родился в 1958 году в Чемберсберге (штат Пенсильвания), в семье преподавателя колледжа; мать его была шведкой. После окончания с отличием Пенсильванского университета Стивен прибыл в Йель для получения докторской степени. Он учился у Флойда, у меня и у историка искусства Мэри Миллер. Карл Таубе, сын ученого, лауреата Нобелевской премии, был всего на год старше Стива. Он приехал к нам из Калифорнийского университета. Когда-то я сам был одним из аспирантов, и потому хорошо понимаю, что обучать их гораздо труднее, чем студентов: они одновременно и ваши коллеги, и ваши подчиненные. Но с такими учениками, как Карл и Стив, я оказался в обратном положении: это именно они учили меня, а не наоборот. Я постоянно учусь у студентов (потому всегда предпочитал работать в университете, а не в музее), но сомневаюсь, что узнал от кого-нибудь так много, как от этих двоих.

Два других члена этой необычной сети – Барбара МакЛауд и Николай Грюбе – не входили в йельскую орбиту, как Питер, Стив и Карл. Барбара училась в Техасском университете и была одной из разросшейся группы аспирантов Линды, Николай занимал тогда должность в Гамбургском университете, где существует давняя традиция мезоамериканских исследований. Профессионализм Николая был уникален: каждый год несколько месяцев он проводил в отдаленной деревне майя в Кинтана-Роо, изучая эзотерический язык майяских х-менов (шаманов). Излишне говорить, что Николай так же свободно говорил на юкатекском, как Шампольон на коптском.

Великие эпиграфические прорывы иногда происходят, казалось бы, от незначительных дешифровок – так библейский шторм вырос из облачка не больше человеческой руки. Произошло это примерно так.

Мой друг Дэвид Пендергаст из Королевского музея Онтарио искал эпиграфиста для обработки кратких текстов, которые он нашел на жадовых и других артефактах из Альтун-Ха, небольшого, но богатого памятника в Белизе, где Пендергаст вел раскопки [19]. Я не задумываясь предложил Питера Мэтьюза. Питеру не потребовалось много времени, чтобы найти на резной жадовой пластинке собственный эмблемный иероглиф Альтун-Ха, но гораздо большее значение имели иероглифы, процарапанные на паре прекрасных полированных обсидиановых ушных вставок из царского захоронения [20]. Первое иероглифическое сочетание на каждой из них начиналось с u, знакомого нам притяжательного местоимения 3-го лица; затем шел знак tu, давно опознанный Томпсоном благодаря его использованию как числового классификатора в юкатанских надписях; внизу шел штрихованный знак pa Ланды[163]. Питер прочитал это как u tu-p(a) или u tuup (у-тууп) «его ушная вставка» на майя. Далее следовало несколько иероглифов, передававших имя владельца, предположительно человека в гробнице. Так появился первый засвидетельствованный в эпиграфике майя пример «именного ярлыка» (или владельческой надписи).

Рис. 58. «Именные ярлыки», открывающие владельческие надписи:

а) u tup (у-туп) «его ушная вставка»; иероглиф вырезан на обсидиановой ушной вставке из Альтун-Ха; б) u bak (у-бак) «его кость»; иероглиф вырезан на кости из гробницы «Правителя А» в Тикале.

Незадолго до находки Питера Давид, рассматривая изящные процарапанные надписи на коллекции костей, помещенных вместе с телом великого царя под храмом I в Тикале, заметил, что некоторые из них начались с фразы u ba-k(i), то есть u bak (у-бак) «его кость», за которым следуют имя правителя и эмблемный иероглиф Тикаля [21].

Это было совершенно обыденное использование письменности, которую Томпсон и его последователи считали сферой чисто эзотерического и сверхъестественного, – почти как если бы чаша для причастия имела наклейку «Чаша преподобного Джона Доу»[164]. Томпсон был бы в ужасе, но владельческие надписи оказались вездесущими в мире классических писцов майя. Древние майя любили называть вещи и рассказывать миру, кому принадлежали эти вещи. Мы обнаружим, что даже храмы, стелы и алтари имели свои собственные имена.

Повторяющийся, почти ритуалистический текст, который я нашел на расписной керамике майя в начале 1970-х годов и который, как я думал, мог быть погребальным заклинанием, после долгого забвения привлек внимание молодых эпиграфистов. В конце концов, «основной стандарт» – наиболее часто встречающийся текст в классической культуре майя, но при всем при том казался недоступным для прочтения.

Недоступным – пока не появилось новое поколение эпиграфистов.

Еще работая над каталогом выставки Гролье, я заметил, что в «основном стандарте» наблюдаются замены знаков, – и не только тех, которые эпиграфисты называют аллографами (то есть незначительные вариации в начертании одного и того же иероглифа), но замены целых знаков. Между тем эти целые знаки иногда указывали на поливалентность, а порой, казалось, даже изменяли значение. Это означало, что «основной стандарт» можно подвергнуть дистрибутивному анализу, то есть изучению закономерностей взаимозаменяемости знаков в этом сильно кодифицированном, почти формульном тексте. Именно это Николай Грюбе намеревался сделать в своей диссертации, и над этим же Дэвид, Стив и Карл начали работать в Йельском и Принстонском университетах, а Барбара МакЛауд – в Техасском [22]. Бесценную помощь им оказал щедрый Джастин Керр, который сделал для них сотни развернутых изображений неопубликованных ваз майя, снятых в его нью-йоркской студии.

Результаты были выдающимися, и не совсем теми, которых я ожидал. Мы помним, как Дэвид Стюарт обнаружил иероглифическое сочетание для tz’ib (ц’иб) «письмо» на этих сосудах и последствия этого открытия. «Основной стандарт», как продемонстрировали Стив и Карл, оказался владельческой надписью, примером гигантского «именного ярлыка» [23]. Они отметили, что сочетание, условно обозначенное мною как иероглиф «крыло и пятиточечный знак», может чередоваться в некоторых текстах с другим сочетанием, которое несомненно читалось u la-k(a). Во многих языках майя и в классическом майя lak (лак) означает «блюдо», а u lak (у-лак), таким образом, переводится «его блюдо». Этот вывод подтверждается тем фактом, что запись встречается только на широких глиняных блюдах. Иероглиф же «крыло и пятиточечный знак» встречается только на сосудах, которые в высоту больше, чем в ширину. Хотя аргументы и были сложны, Брайан Стросс, Стив Хаустон и Барбара МакЛауд сумели убедить коллег, что этот иероглиф должен быть прочитан y-uch’ib (й-уч’иб) «его/ее питьевой сосуд» [24].