Майкл Ко – Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации (страница 24)

Короче говоря, на материалах «Сообщения…» любой дешифровщик, включая Брассёра, смог бы интерпретировать любую иероглифическую дату майя, выраженную в терминах 52-летнего календарного цикла (рис. 19, 20). Но главное ждало Брассёра впереди, и это было не что иное, как объяснение Ланды, как функционировала система письма майя – видимый язык.

Как я уже говорил, Брассёр не был педантичным исследователем, и нигде эта слабость не проявилась так ярко, как в его переводе этой части «Сообщения…» Ланды [7], за что его укоряли, часто несправедливо, целые центурии майянистов. И потому имеет смысл изложить, что на самом деле сообщил великий францисканец, потому что это сердце моей книги.

Рис. 19. Двадцать знаков дней календаря майя у Ланды, в Мадридском кодексе и в надписях.

Рис. 20. Восемнадцать знаков месяцев календаря майя у Ланды, в Дрезденском кодексе и в надписях.

Прочитать и перевести рукопись Ланды нелегко. В некоторых местах текст кажется слегка искаженным, так как это своего рода «Ридерс дайджест», составленный писцовой бюрократией около века спустя. Но вот что он гласит (я оставил буквы и слова майя в колониальной орфографии) [8]:

«Эти люди употребляли также определенные знаки или буквы, которыми они записывали в своих книгах свои древние дела и свои науки. По ним, по фигурам и некоторым знакам в фигурах они узнавали свои дела, сообщали их и обучали. Мы нашли у них большое количество книг этими буквами, и, так как в них не было ничего, в чем не имелось бы суеверия и лжи демона, мы их все сожгли; это их удивительно огорчило и причинило им страдание.

Из их букв я помещу здесь азбуку; их громоздкость не позволяет больше, ибо они употребляют для всех придыханий букв одни знаки и затем, для соединения слогов, другие, и таким образом делается in infinitum, как можно видеть в следующем примере. Ле значит “силок” и “охотиться с ним”; чтобы написать это их знаками, [хотя] при произношении их нам слышатся две буквы, они писали его тремя, помещая как придыхание к [букве] л гласную е, которую она имеет перед собой. И в этом они не ошибаются, хотя употребляют их, если пожелают, своим способом. Пример:

Затем в конце они приписывают соединенный слог.

Xa значит “вода”; так как hache имеет а, х перед собой, они помещают из них в начале а, а в конце следующим образом:

Они также пишут по слогам, но одним и другим способом; я не поместил бы здесь и не трактовал бы об этом если бы не хотел дать полный отчет о делах этого народа. Ma ин кати значит “я не хочу”; они это пишут по слогам следующим образом:

Следует их азбука:

Рис. 21. «Алфавит» Ланды.

Букв, которые здесь отсутствуют, недостает в этом языке; есть другие, добавленные в наш [алфавит] для иных вещей, которые необходимы; и уже они не употребляют ни для чего эти свои знаки, особенно молодежь, которая восприняла наши»[73].

Это был долгожданный ключ к иероглифам майя, тот Розеттский камень, который был мечтой майянистов со времен Рафинеска, Стефенса и Казервуда. У древних майя был алфавит, и Брассёру оставалось только применить его для прочтения сохранившихся книг. Тогда мы услышим голос писцов майя, доносящийся к нам из туманного прошлого, – для аббата, прекрасно владевшего владением языками майя, задача нетрудная.

Но подождите минутку! Взгляните на «алфавит» Ланды: почему в нем три знака для a, два для б и так далее? И почему некоторые из его «букв» означают согласный, за которым следует гласный – например, ку (cu) и к’у (ku)? В этом учебнике для начинающих Ланды определенно есть что-то странное. Даже азартный Рафинеск, будь он рядом, посоветовал бы Брассёру притормозить. Да и сравнительное изучение других письменностей мира могло бы помочь, поскольку к 1864 году египетская дешифровка продвинулась далеко вперед, а древнеперсидская слоговая клинопись, как и более сложная клинописная письменность вавилонян и ассирийцев, была разгадана.

Ничто, однако, не могло удержать Брассёра, особенно когда в 1866 году он обнаружил еще один кодекс майя. Мадридский друг нашего аббата, дон Хуан де Тро-и-Ортолано, потомок Кортеса, показал ему эту фамильную ценность, и Брассёр опубликовал ее через три года в Париже при поддержке самого Наполеона III [9]. Брассёр окрестил рукопись Троанским кодексом в честь владельца, но в 1875 году в Мадриде появился еще один фрагмент, так называемый Кортесианский кодекс, который вскоре был опознан Леоном де Рони как часть одного и того же памятника. Обе части были объединены и хранятся ныне в Музее Америки в Мадриде, а вся рукопись – пятьдесят шесть листов, расписанных с обеих сторон, самая длинная из найденных кодексов майя, – известна ученому миру как Мадридский кодекс [10].

Комментарий Брассёра, сопровождающий факсимиле Троанского кодекса, – наглядный пример глубокого заблуждения. Не имея ни малейшего представления о порядке, в котором должны быть прочитаны иероглифы (Брассёр читал их задом наперед), аббат решил применить «алфавит» Ланды как настоящий алфавит к каждому иероглифу. Результаты оказались катастрофическими: прочтения Брассёра были бессмысленными и явно неверными, и тем не менее он не обращал внимания на критику. Его невероятная небрежность привела к тому, что он изобрел букву из «алфавита» Ланды, которой нет в оригинале. В результате фонетический подход к иероглифическому письму майя был подвергнут такому поношению, что потребовалось почти столетие, чтобы оправиться от бесконечных попреков.

Брассёр хватил через край не только в печальной попытке дешифровки письма майя. Как писал историк Роберт Брунхаус, «…по мере того, как выходила книга за книгой, его идеи становились все более странными, а объяснения – все более слабыми, поэтому серьезные читатели, которые его уважали, все больше теряли веру в эти утверждения. Почему плодовитое воображение одержало победу, неясно» [11].

Навязчивые диффузионистские идеи, похоже, стали ловушкой для многих здравомыслящих американистов, которые просто не могли заставить себя поверить, что цивилизации Нового Света были автохтонными. Помните потерянные колена Израилевы, которые довели до банкротства лорда Кингсборо? Пунктиком Брассёра был миф об Атлантиде – континенте, погибшем в древности при землетрясении и последующем наводнении. Немногие уцелевшие, сохранившие начала цивилизации, якобы достигли Юкатана и Центральной Америки и стали прародителями индейцев[74].

В старости, незадолго до своей смерти в Ницце в 1874 году, этот эксцентричный аббат поселился в отеле (ныне «Holiday Inn») на площади Минервы в Риме. Интересно, думал ли он когда-нибудь об обелиске, установленном на спине очаровательного слоника и об абсурдной попытке дешифровки его иероглифов, предпринятой двумя веками ранее иезуитом Афанасием Кирхером? Но Кирхер остался в истории египтологии только как поучительное примечание, имя же Брассёра для майянистов всегда будет освещающим путь маяком – хотя бы из-за его действительно великих архивных открытий. Что же касается темы фонетизма и полезности «алфавита» Ланды, то Брассёр был все-таки прав, несмотря на все свои неверные построения; правда, это выяснится только в следующем столетии.

В долгой истории дешифровки письменности майя, как в веревке, сплетенной из двух толстых нитей, всегда было два направления: фонетически-лингвистическое того типа, которое безуспешно начал Брассёр, и календарно-астрономическое. Именно последнему суждено было одержать победу в XIX веке, и связано оно преимущественно с Германией (фонетические интерпретации были прерогативой французов и американцев). Среди немецких исследователей великой – некоторые сказали бы почти сверхчеловеческой – фигурой был Эрнст Фёрстеманн, библиотекарь Саксонской королевской библиотеки в Дрездене.

Фёрстеманн, конечно, не сверхчеловек: жизнь его была вполне прозаической и проходила среди пыльных полок и библиотечных карточек [12]. Но его интеллектуальные подвиги не оставляют никаких сомнений в его гениальности. Я бы сравнил Фёрстеманна не с Шерлоком Холмсом, а с его братом Майкрофтом, разгадывающим тайны, не покидая своего кресла в мифическом клубе «Диоген».

Фёрстеманн родился в 1822 году в Данциге, в семье учителя математики данцигской гимназии. Он обучался лингвистике и грамматике у таких ученых, как Якоб Гримм (один из знаменитых братьев Гримм), занимался исследованиями немецких топонимов и получил степень доктора философии в 1844 году. Начал он с должности библиотекаря в Вернигероде, в Саксонии, а в 1867 году был приписан к Дрезденской библиотеке. Можно только догадываться, сколько времени он потратил впустую, пока его не заинтересовал странный кодекс, привезенный из Вены в прошлом веке одним из его предшественников (то был уже известный нам Иоганн Кристиан Гётце), и сколько времени прошло, прежде чем он решился этот кодекс изучить.

По словам его горячего поклонника и последователя Эрика Томпсона, Фёрстеманну исполнилось пятьдесят восемь лет, когда он начал исследование Дрезденского кодекса, а работы, посвященные истории майя, он продолжал публиковать вплоть до своей смерти в 1906 году, когда ему было уже восемьдесят четыре [13]. Невозможно не вспомнить имя этого человека, – во всех отношениях полной противоположности эксцентричному Брассёру, – не говоря о Дрезденском кодексе. Именно на основе этого документа, как справедливо писал Томпсон, Фёрстеманном «была разъяснена вся структура календаря майя».