Майкл Харрисон – Затонувшая земля поднимается вновь (страница 31)

– Пожалуй, возьму краба в мягком панцире и тартар из лосося. О, и смотри. Тортильони с жареным манури и трюфельным соусом! – Она откинулась на спинку. Вздохнула. – Иногда я скучаю по Лондону, – призналась она. Неожиданно нагнулась и порылась в сумке из супермаркета, достала прямоугольный сверток, завернутый в искусное подражание коричневой бумаге.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Я тебе кое-что привезла!

Сняв упаковку, Шоу с удивлением обнаружил старую детскую книжку «Дети воды» – с мятыми углами, запахом сырости и пыли, словно ее хранили на чердаке; но в остальном – в хорошем состоянии.

– Это книга моей матери, – сказала Виктория.

Шоу открыл наугад и прочитал:

Ах, какая кукла у меня была, Так она румяна, так она мила. Лучше всех на свете куколка моя. Но однажды куклу потеряла я. Видно, позабыла где-то на лугу, Отыскать никак я куклу не могу[13].

– Мило, – сказал он. – Спасибо.

Тут она рассмеялась, словно ожидала какого-то другого ответа, и отвернулась.

– Не самый мой любимый писатель, Чарльз Кингсли, – призналась она. – Но мне показалось, тебе понравится. В смысле, как прикол. Эту книжку многие помнят из детства, да?

Шоу – который из детства помнил только сборники сказок Мейбл Люси Аттвелл, – не знал, что ответить. Прочистил горло.

– Мне здесь нравятся картинки, – сказал он и еще раз поблагодарил.

– Давай поедим! Я вправду проголодалась.

– Итак. Как жизнь? – спросил он, когда они сделали заказ.

– Ну, сделала очень интересную новую прическу – хотя, если честно, кто сейчас не, – и вот я здесь с тобой. – Она подлила ему из маленькой бутылки «Флери», но сама почти не пила. – Причем такое ощущение, что заодно еще и со всеми в мире. Здесь всегда было так людно?

Когда он не ответил сразу, она продолжила:

– В общем, это не столько прическа, сколько личное сочинение на тему причесок.

– Под «жизнью» я имел в виду жизнь в общем, – заметил он.

– О боже, давай просто поедим и не будем в это углубляться. Тебе вкусно?

– Телятина очень хорошая.

– Всегда любила эту комнату, – сказала позже Виктория.

Было десять часов, молока дома не нашлось. Шоу с трудом пытался открыть окно. Ночь за ночью рама разбухала от речной сырости.

– Тебе не кажется, что здесь пахнет? – спросил он.

Если посчитать все комнаты, где он жил со времен переезда в Лондон, получалось десять; это число на фоне его опыта жизни в этих комнатах, его воспоминаний о комнатах и воздухе в них, выглядело маловатым. Было ощущение, будто жизнь задвинула его намного дальше в двухзначные цифры. Может, во время его кризиса и правда задвинула: по ночам, закрывая глаза, он иногда видел комнаты в Уэмбли, Южном Тоттенхэме и Арчуэе – в таких местах, где он вроде бы не жил, необлагороженных и темных, обязательно с болтающимися на петлях дверями, обязательно с застрявшими в открытом или закрытом положении окнами – комнаты развивались и деградировали вокруг него, как неудавшиеся формы жизни. Он сам не знал, что имел этим в виду, – разве что они напоминали временные чехлики, которые сварганила какая-то никчемная личинка в русле ручья. Из них дом 17 по Уорф-стрит, на взгляд Шоу, был самым неумелым чехликом.

– Ты была здесь только раз, – напомнил он.

Но Виктория уже перешла на новую тему.

– А, и твоя рыбка! – воскликнула она, словно только сейчас вспомнила, что ее дарила. – Твоя блестящая рыбка! – Рыбка в благородном молчании уставилась на Викторию выпученными ляписовыми глазками. Сейчас Шоу заметил, что атмосфера Темзы взяла свое: губы потускнели, перуанские серебряные бока потемнели от оксидов, тело сгибалось уже не так легко.

– Как вы вдвоем поживаете? – поинтересовалась Виктория. – Все еще хорошие друзья?

Шоу сдался и прекратил дергать окно.

– По-моему, у меня нечего выпить, – сказал он.

Она аккуратно вернула рыбку на полку.

– Да я и не пью. Никогда особо не пила – только с тобой, потому что паниковала из-за твоей паники. – Она подошла к окну, бросила взгляд на Уорф-Террас – ее машина еще на месте, – потом без предупреждения обняла его.

– А ты все еще в панике? – Потом отпустила и отвернулась. – Мое женское чутье подсказывает, что да.

– Я могу за чем-нибудь сбегать, – предложил Шоу.

Вместо этого они пили быстрорастворимый кофе и сидели в разных концах кровати, словно незнакомцы. Весь оставшийся вечер ему казалось, будто она скрывает свои ожидания.

– Ты ни разу не ответил на мои письма, – произнесла она. Не успел он придумать, что сказать, как она забрала у него чашку и толкнула его на кровать. – Ты их наверняка даже не читал. Ты столько всего пропустил. У меня там в провинции настоящие приключения. – Она стала выбираться из комбинезона. – В чем наш секрет? У таких, как мы? Как у нас получается закрыть все двери наглухо? Даже не пытайся отвечать. Мы оба не понимаем, что я несу.

Шоу узнал момент слабости и спросил:

– Ты правда видела труп в тринадцать лет?

– Я так раньше просто говорила, чтобы привлечь внимание.

– И работало?

Она пожала плечами.

– Ой, да даже не знаю.

И потом:

– С тобой вот сработало.

Около двух часов ночи она сказала:

– Теперь мы оба худые. Как там у тебя с матерью?

Мать доводила его до белого каления, но это не новости.

– Теперь она со мной не разговаривает.

– Предложить помириться должен ты, знаешь ли.

– Не могу придумать на это короткий ответ.

Она рассмеялась.

– Можешь. Просто не хочешь рисковать и расстраивать меня, когда все так хорошо.

Потом, после паузы:

– И что за работа тебя так утомляет?

Он ответил, что просто сидит за компьютером.

– Всего пара часов за компьютером и перекладывания бумажек.

И командировки.

– Хотя и это – громко сказано.

Но по-своему приносит удовольствие, да еще и прикольно, потому что офис – на барже.

– Еще надо много читать, – сказал он. – В основном – научные штуки в интернете.

В общем, каждое утро и вечер он прогуливается по бечевнику; а с палубы видно аж до самого моста Кью.