Майкл Харрисон – Затонувшая земля поднимается вновь (страница 12)

Взамен Стив рассказывал ей о своем фургоне, который прямо сейчас не на ходу, потому что для него была нужна жизненно важная, но довольно простенькая запчасть. Эта запчасть шла напрямую из Японии. Сперва надо мариноваться семь недель в списке ожидания, говорил он; а потом с тебя требовали ровно семьсот фунтов на бочку.

– Машины собирают в Испании, но цепочку поставок настолько зарегулировали, что с конвейера не снимешь ни болтика. Штучно приходится заказывать аж из Японии.

– Семь сотен фунтов? – переспросила Виктория.

– Семь. Сотен. Гребаных. Фунтов, – подтвердил он скорее удивленно, чем сердито.

Через какое-то время он показал на крышу, словно все это время черепица являлась подмножеством их беседы.

– Но вы не волнуйтесь. Второй раз делать уже не придется. Теперь она нас обоих переживет. В моем случае это нетрудно.

Он прижал ладонь к черепице.

– Быстро нагревается, – сказал он, – медленно остывает. И если сегодня будет так же, как вчера, то для меня это просто идеально. Просто идеально. – Первый слог он произносил как «пор-р», оставляя заметную паузу перед вторым. – Смогу управиться. – Потом, глядя над крышами в сторону Бирмингема: – Конечно, раньше у нас в стране было собственное производство.

В день, когда он уходил, она залезла по лестнице, чтобы передать чай и деньги, и обнаружила, что он уже убрал верхнюю площадку. Мусора как не бывало. С одной стороны виделись ряды аккуратно выложенной черепицы. С другой – проваливался к Северн городок, сияющий, оживленный и жизнерадостный. Тем утром ей все казалось таким упорядоченным, словно Стив спокойно починил не только крышу, но и весь мир заодно. Теперь он грелся на солнышке, сидя на своей сумке с инструментами, и листал книжку с мягкой обложкой; закрыл ее и предложил Виктории.

– Никогда не читали? – спросил он. – А то теперь ее читают. Многие.

Вот этот жест Виктория не поняла – позже она будет думать, что он каким-то образом разорвал связь между ними. Ей от Стива было нужно, чтобы он, как обычно, взял чай и поздравил ее: «Пор-росто идеально! Ни капли не пролили!» А книжка ей не нужна, особенно «Дети воды», поэтому она стояла и протягивала ее обратно, не зная, что сказать, но наконец выдавив:

– У меня такая уже есть, спасибо. От мамы.

– Все равно оставьте, – сказал кровельщик. – А то мало ли.

Тон, с которым он это произнес, было невозможно расшифровать. Позже, поискав мамину книжку, она так и не вспомнила, куда ее задевала.

Виктория нашла не такую депрессивную дорогу на дно ущелья, потом следовала за Северн по краю города до лабиринта религиозного квартала шестнадцатого века. Оттуда она круто поднялась обратно через Фрайарс и Ворота Святой Марии в кафе Перл. Была среда, все остальное стояло закрытым. Полдень зафиксировал старика с дочерью на своих местах, как фигуры на символической картине: одна фигура – вечно согбенная над трапезой, чьи остатки расползлись по столу вокруг тарелки; вторая – за стойкой, с мокрой тряпкой, с натюрмортом из капкейков под стеклом, со взглядом куда-то вдаль. Все на редкость отчетливое, но в то же время словно застывшее во времени.

– Привет! – сказала Виктория, захлопнув за собой дверь. – Пирог и чай, пожалуйста! – Она чувствовала, что на нее возложена обязанность пробудить их от дремы, привести в движение. – Я поднялась от реки. Хорошая зарядка! Ходила за Пекфортон-Холл и вдоль Бледных Лугов. Чудесное название, правда?

Они медленно обернулись к ней.

– В смысле, для улицы, – сказала она, – Бледные Луга.

– Ты осторожней ходи там по ночам, – произнес старик.

– Я пока найду место, – сказала Виктория, будто все было занято.

Неизвестно, что день делал в других местах, но по ту сторону запотевших витрин кафе пришел и ушел интересный свет, в котором были представлены сразу несколько оттенков, но все – бледно. Когда после обеденного наплыва стекло прочищалось, ты обнаруживал, что видишь стоянку, паркомат и желтый контейнер с песком, похожий на пластмассовую игрушку, последние два – такого вида, будто их неумело прифотошопили поверх пейзажа. Иногда там парковал свою машину старик – выцветшую «Тойоту» бизнес-класса с отметкой такси на боку. Оставлял ее под дождем на целые дни, внезапно выезжал по телефонному звонку, потом возвращался съесть три сосиски и картофельное пюре с луковой подливой и сетовать на все, что его заставляют делать. Из-за глаз – красноватых, опасливых, влажных в уголках, с веками мягкими и затертыми, как старый бумажник, – он выглядел как-то неопределенно и равнодушно. То и дело сморкался.

– Надеюсь, я закрыла дверь как следует, – сказала ему Виктория.

Он пристально посмотрел на нее, потом вместо ответа подвинул тарелку в сторону, отвернулся от Виктории всем телом и уставился в стену. Затем набросился на еду, как оголодавший, согнувшись над столом и забрасывая еду в рот сразу и ножом, и вилкой.

– Не обращай на него внимания, – посоветовала Перл.

– Я к вам сбежала от строителей, – сказала Виктория. – Они все такие странные.

Перл улыбнулась, глядя в стойку.

– Семь гномов-мастеров. Стив, Дози, Бики, Мик и Титч.

– Значит, ты их знаешь?

– Ты лучше спроси, – сказала Перл, – кого я не знаю.

Старик уронил вилку и нож на тарелку.

– Ты не знаешь, как считать, – ответил он. – Это я могу сказать со всей уверенностью.

Она вышла из-за стойки, взяла тарелку и стала протирать после него стол.

– Ему не хочется, чтобы ты называла его Крис, – бросила она Виктории через плечо, будто они в кафе одни и ведут совершенно отдельный разговор. – Ему не нравится имя «Крис». Ему хочется, чтобы ты звала его так, как зовут в Кинвере. Как там тебя зовут, пап? Как тебя зовут, когда ты их там развозишь, когда бог пошлет? – Он вдруг испуганно скривился, и она рассмеялась. – Малыш Осси? Так там тебя зовут?

– В общем, по-моему, Бледные Луга – чудесное название для улицы, – сказала Виктория.

– Но ты знаешь, что оно значит? – сказала Перл. Последний раз сердито мазнула тряпкой по столу, потом ушла раньше, чем Виктория успела ответить.

– Ты осторожней ходи на Бледных Лугах по ночам, – повторил старик.

Глаза были в нем самым старым, самым изношенным. И все же на донышке синевы его радужки что-то все еще терпеливо поблескивало – поневоле задумаешься, нет ли того же и в хрупких костях его глазниц. В дождливый день кафе как будто разговаривало само с собой музыкой восьмидесятых и девяностых, выставленной на задумчивую громкость, и его дочь посмотрела в окно и прошептала:

– Всю неделю льет без остановки.

Погода держалась прежняя. Прогулки Виктории удлинялись. Дом эволюционировал без ее ведома: с каждым возращением что-то менялось. Лестница, заново оштукатуренная и покрашенная «Легкой Нейтральной Краской», пела от света. По вечерам теплый воздух накрывал сад, пока она молча стояла босой на газоне – думая, что еще поменять, рассеянно слушая выпивох на улицах, лай собак на окраинах городка – и глядя, как цветы блекнут бледным неоном в полную тьму. Мастера уходили один за другим. Инженер центрального отопления, который держался особняком и приступал к работе, только когда заканчивали остальные, ушел последним. Леса уже сняли, за одно утро, – они шест за шестом звенели о кузов поджидающего грузовика, словно детали экспериментального ксилофона. Чувствуя легкое одиночество, она перешла дорогу и сфотографировала дом на телефон. «Потому что я хочу получать удовольствие от жизни, – думала она, – возможно, впервые».

Фасад, бледно-серый с известняково-белым, сиял в свете обеденного солнца – живительный эффект, хоть и контрастирующий с ошпаренным на вид мидлендовским кирпичом дома 91 – второй половины первоначальной постройки. Викторию еще не убедил собственный выбор. Скорее корректный, чем дерзкий: единственный риск – что эти краски будут жить вместе долго и счастливо – или достаточно счастливо, – но выглядеть при этом так, будто молча тоскуют по какой-нибудь приличной улочке у Клапем-Коммон.

И все же она думала: «Это мой дом. Идеально!»

Тут дверь дома 91 с грохотом распахнулась, и из нее вышла Перл. На ней были белая футболка и вареные джинсы-бойфренды; в локте зажат пакет из химчистки со своей рабочей формой. Она помахала, обернулась запереть за собой дверь, а затем, снова открыв и крикнув внутрь: «Тогда не забудь занести их попозже, а то его удар хватит!» – подошла к Виктории, которая от удивления потеряла дар речи.

– Ну, теперь стало совсем красиво, – сказала она.

– Ты так думаешь? – спросила Виктория. А потом застенчиво: – Входная дверь – цвета «лондонская глина».

– Вот, значит, как это у них называется.

– Я и не знала, что ты живешь по соседству. Ты ни разу не говорила.

– Мы и не живем, – сказала Перл. Весь дом, объяснила она, принадлежал отцу Осси, которого звали Старым Осси и который устроил здесь паб. До его смерти здание целиком было пабом, а потом его сын снова поделил дом надвое.

– Потом здесь находился склад, пока Осси не продал вторую половину твоей матери. – Она улыбнулась из-за выражения лица Виктории. – О да, я и маму твою знала. Когда-то мы с ней были близки. Мы с ней плавали. Часто. В основном в бассейне, но иногда я подбивала ее и на речку.

Виктория только глазела в ответ.

– Боже мой, – сказала она.

– Она была сильной пловчихой.

– И представить такого не могу.