Майкл Харрисон – Вирикониум (страница 84)

— Что это? Что это за существо?

Он был сам не свой. Люди вокруг начали пересмеиваться. Они не понимали, что он не уловил скрытого смысла постановки.

— Кто-нибудь знает, что это? — продолжал вопрошать Рис.

— Тише! — шикнула Вера. — Ты мешаешь другим.

Скудное освещение, запах тухлой пищи… «Аллотропное кабаре» было не самой роскошной сценической площадкой, к тому же на редкость холодной. Женщина развернулась, чтобы оказаться лицом к зрителям — маска при этом сохраняла прежнее положение, — потом встала и исполнила что-то вроде «возбуждающего танца». Во всяком случае постаралась изобразить нечто подобное. Она сводила и разводила пухлые руки перед грудью. Облачка пара вырывались у нее изо рта, ноги выстукивали по ненатертому мелом полу: «Раз-два-три, раз-два-три», Однако Рис не ушел до самого конца представления, когда маска была сорвана, явив публике торжествующую улыбку, взъерошенную каштановую шевелюру и утомленное опухшее лицо местной «звезды» от силы шестнадцати лет от роду.

Рис засвистел, выражая восхищение.

Вера и ее спутник вышли из зала. Их тени, огромные и черные, покачивались рядом, скользя по стене, облепленной полусодранными политическими карикатурами, что тянется по всей длине Эндиньялл-стрит.

— Кажется, так просто — выступать перед публикой, — начала Вера, подстраиваясь под его ленивый, обманчиво вялый шаг. — Мне бы духу на такое не хватило. Ты видел ее щиколотки? Бедняжка.

Рис нетерпеливо махнул рукой.

— По-моему, здорово. Вот это зверушка!.. Как думаешь, такие сейчас где-нибудь водятся?

Вера засмеялась.

— Сходи на Всеобщий Пустырь и увидишь все собственными глазами. Как я понимаю, ты туда пойдешь — верно? А что ты будешь делать, если столкнешься с таким существом нос к носу? Вот с таким огромным?

Он схватил ее за руки, чтобы помешать ей пуститься в пляс.

— Я убью его, — сказал он серьезно. — Я…

Что бы он мог сделать еще, так и осталось неизвестным: он увидел лицо Веры. Она словно окаменела.

— Ну, может быть, это оно меня убьет, — добавил он, словно удивляясь такому повороту разговора. — Никогда не задумывался о таких вещах. Ну… Никогда не думал, что на свете есть такие твари.

Он дрожал от волнения. Вера чувствовала это, держа его за руки. Она смотрела на него сверху вниз. Толстошеий и заводной, он чем-то напоминал маленького пони. Внезапно его жизнь представилась ей похожей на длинный ряд причудливой мебели вдоль бесконечной Эндиньялл-стрит. Открытые двери «Аллотропного кабаре», беспомощная танцовщица в туфлях, похожих на колодки, с искалеченными щиколотками… И все это тянулось к чему-то такому, что невозможно разглядеть.

— Никто не сможет тебя убить, — смущенно пробормотала она. Рис пожал плечами и отвернулся.

После этого Вере, кажется, удалось забыть его на пару недель. Погода стала сырой и мягкой. Бурное течение жизни раскидало их и не давало снова сблизиться.

Отношения Риса с «Синим анемоном» никогда не были настолько напряженными. По большому счету он не принадлежал ни одной из группировок. Знай Вера, каково ему пробираться по переулкам и бесхозным пустырям в окрестностях Ченаньягуина и Низкого города — кто знает, что бы она тогда сделала. К счастью, пока он носился как угорелый — в одной руке — бритва, на другой — грязные, наполовину размотавшиеся бинты, — она по десять часов в день отрабатывала барре и прочие элементы балетной техники. Лимпэни готовил новую постановку под названием «Чистый воздух». Он был уверен, что открывает новую эру в балете. Идея взволновала всех, а это означало: техника, техника и еще раз техника.

— То, что лежит на поверхности — мертво! — убеждал он балерин. — Действо — только видимость, за всем стоит техника!

Со времени приезда из Срединных земель Вера ненавидела дни отдыха. Праздность оборачивалась бессонницей и сыпью. Лежа в кровати, она представляла, как через слуховое окошко Город тянет к ней пальцы из гранулированного дыма, тревожа и соблазняя ее. В итоге ей оставалось только одно: на ночь глядя идти на стадион и смотреть на клоунов опухшими глазами. И тогда, размышляя о чем-то, она снова вспомнила Риса… Крак! Словно треснуло зеркало. Воздух над стадионом казался пурпурным от «римских свечей», и при их резком, мерцающем свете она точно наяву увидела, как он стоит посреди Эндиньялл-стрит, дрожа от восторга, полностью отдавшись этому чувству, подрагивая, как пугливая лошадь, И еще она вспомнила танцовщицу-саранчу из «Аллотропного кабаре».

«Да уж, настоящее мастерство!.» — подумала она.

Ночью на Монруж, если вам повезет, вы все еще можете услышать, как хриплый шепот двадцати пяти тысяч голосов, подобно некоему невидимому фейерверку, эхом стекает по желобкам черепичных крыш, К этому времени арена была уже не просто огромным, общедоступным открытым цирком. Четвертования и казни на костре уступили место акробатическим номерам, скачкам, полетам на трапециях и тому подобным зрелищам, Новые любили диковинных животных. Все выглядело так, словно они решили не казнить политических противников — равно как и друг друга — публично, хотя исход некоторых номеров в исполнении воздушных гимнастов весьма напоминал предумышленное убийство. Каждую ночь на арену выводили огромного, тупого варана или гигантского ленивца. Он беспомощно и даже немного печально моргал, глядя на толпу, пока публика не убеждала себя в том, что перед ними кровожадная тварь. Фейерверки стали роскошнее, чем когда бы то ни было. Под взрывы каштанов, начиненных магнием, из-за широкого занавеса, образованного дождем сыплющегося церия выбегали клоуны, спотыкались, кубарем выкатывались на круглую, посыпанную песком площадку. Они скакали и падали — беспорядочно и весело, как кузнечики на солнцепеке, забирались друг к другу на плечи, образуя неустойчивые пирамиды из девяти-десяти человек. Они дрались резиновыми ножами и мазали друг друга белилами, бегали наперегонки в огромных ботинках, Вера любила клоунов.

Величайшим клоуном наших дней был карлик, которого зрители наградили кличкой «Дай-Ротик». Как его звали по-настоящему, никто не знал. Одни звали его Моргантом, другие — «Грязный Язык» или «Великий Чан». Его кривые ноги казались совсем слабыми, но он был великолепным гимнастом и мог четырежды перекувырнуться в прыжке, а потом приземлиться, чуть согнув колени, и замереть, как скала, словно всегда стоял здесь, на песке, черном от горелого магния. Он мог крутить колесо с такой скоростью, что зрителям начинало казаться, будто они видят двух карликов. Его всегда приветствовали свистом и восторженными воплями. Каждое свое выступление Грязный Язык заканчивал стихами собственного сочинения:

Кордопули — та! Кордопули — та! Кордопули — та, та, та! Роет пес, Роет, роет яму пес, Роет, роет яму пес, Крысу вытащит за хвост! Та, та, та!

Одно время он настолько вошел в моду, что стал чем-то вроде живой достопримечательности на Унтер-Майн-Кай, в бистро «Калифорниум», где частенько выпивал в компании местных мыслителей и мелких аристократов. Он с важным видом прохаживался в красном бархатном дублете с длинными зубчатыми рукавами и сам гримировался под «короля карнавала»…

В это время он купил большой дом в Монруж.

Дай-Ротик прибыл с жарких, белых, как кость, равнин Мингулэйской литорали, где кибитки, похожие на желтые птичьи клетки, плывут по лиловым озерам миражей под полуденным солнцем, а женщины в них торопливо спрашивают совета у потрепанных карточных колод. «Если вы родились в этой пустыне, — хвастливо утверждают ее жители, — вы знаете все пустыни». Дай-Ротик не родился карликом. Он сделал это своей профессией, много лет проведя в глуттокоме — черном дубовом ящике, — чтобы не дать себе расти. Теперь его слава достигла зенита. Когда он важно вышагивал по арене, остальные клоуны словно растворялись в воздухе. Его голос эхом разносился над стадионом: «Роет, роет яму пес!» — а толпа вторила ему, но Вере, которая мысленно находилась на Эндиньялл-стрит, рядом с трепещущим Эгоном Рисом, слышалось:

«Рожденный в пустыне — знает все пустыни!»

На следующий день она послала Морганту большой букет анемонов и записку:

«Я в восторге от вашего представления».

И тайно посетила его на Монруж.

В бистро «Калифорниум», положив голову на стол, сидел Анзель Патинс, городской поэт. Скатерть, которую он скомкал и сунул себе под голову вместо подушки, пахла лимонным джином. Неподалеку сидел маркиз де М. и делал вид, что пишет письмо. Они недавно поссорились — якобы из-за вопроса об обозначаемом и обозначающем, — после чего Патинс попытался съесть свой стакан.

Была ночь, и все, кроме этой парочки, ушли на арену. Без них «Калифорниум» стал просто помещением со стульями и столиками, которое кто-то расписал фресками — явно не от хорошей жизни. Де М. тоже собирался отправиться на арену, однако снаружи было холодно. Мелкие снежинки падали на Унтер-Майн-Кай, словно проваливаясь под собственной тяжестью сквозь свет фонарей.

«Когда оказываешься внутри, — писал де М., — обнаруживаешь, что место это тихое, словно ошеломленное. Смотреть тут особенно не на что».

Эгон Рис и Вера вошли в бистро как раз в тот момент, когда она говорила:

— …Уверена, он должен быть здесь.

И беспокойно закуталась в пальто. Рис заставил ее сесть туда, где потеплее.