Майкл Харрисон – Свет (страница 42)

– Это и моя трагедия тоже, – призналась она. – И моя тоже.

Эд надеялся что-нибудь узнать о механизме процесса, но его ждало разочарование. Она казалась такой же озадаченной, как и он сам.

– Мне надо знать, – сказал он, – что это за дрянь, куда я башку сую.

– Забудь об аквариуме, Эд, – ответила она. – Там ничего нет. Я хочу, чтобы ты это понял. Там на самом деле вообще ничего нет.

Увидев, что не сумела его этим обнадежить, она расстроилась сама и сказала как-то:

– Никогда не забывай, что акт пророчества ведет тебя к собственному сердцу в сердце ясновидения.

И наконец порекомендовала:

– Тебе придется просто броситься в воду с головой и поплыть. Идеальное дарвиновское окружение. Опоздавшим – кости.

Эд пожал плечами.

– Это крайне неудовлетворительное описание моего опыта, – сообщил он.

Он и вправду не понимал, что с ним происходит, когда голова погружена в аквариум, но знал, что не дергается и не проявляет агрессии. Он подумал, что, наверное, в словах Сандры Шэн проступил намек на ее подлинный нрав. В принципе, они больше говорили о ней самой, чем о прорицаниях.

– В любом случае, – сказал он, – мне всегда труднее было выбрать направление, чем достичь нужной скорости. – И добавил, сам не поняв зачем: – Я с недавних пор плохо сплю.

– Всем сейчас тяжело, Эд.

– Спасибо вам огромное.

Сандра Шэн усмехнулась.

– Сходи поговори с Энни, – посоветовала она.

Из ее глазниц словно бы несколько белых мошек вылетело. Он не понял, фокус это или дурной знак, поэтому быстро сунул голову обратно в аквариум, чтобы не видеть ее. Спустя мгновение он услышал, как Сандра Шэн говорит:

– Меня блевать тянет от торговли прошлым, Эд. Я хочу в будущее.

– А я что-нибудь говорю, когда я там?

Эд продолжал работать с аквариумом, а видения его становились все кошмарнее.

Ему снился космос, но не пустой. Эдакая зачаточная тьма, свернутая в несколько слоев, как носовая волна Алькубьерре, но куда хуже. Холодная вода бессмысленно пресного моря, информационная суперсубстанция, субстрат универсального алгоритма неясной природы. Свет подрагивал и ускользал прочь по отмели. Такова была работа, для которой его наняла Сандра Шэн: прорицание или, скорее, неудача в прорицании, поскольку ему ничего не открывалось в этом бесконечном путешествии, пока он не замирал совершенно внезапно, вынужденный теперь созерцать все с вышины.

Кусочки и фрагменты пейзажа, приметнее всего – дом. Наверное, деревенская местность, старенький вокзал, живые изгороди, перекошенное поле, потом этот дом – суровый, каменный, с окнами на четыре стороны света. Ему мерещилось, что все эти объекты только миг как собрались воедино. Но в чем не приходилось сомневаться – они были до некоторой степени реальны или обладали таким качеством прежде. Он всегда приближался к дому сверху и под углом, словно планируя туда на аэролете; дом был высокий, с крышей из розовато-серой черепицы, фронтонами фламандского стиля и обширным сумрачным садом, где на лужайках и под сенью лавров всегда было пусто и холодно, как зимой. Чуть поодаль высились серебристые березы. Часто шел дождь или наползал туман. Это было на рассвете. Это было после обеда. Спустя пару мгновений Эд оказывался на крыльце дома и тут же просыпался от собственного отчаянного крика.

– Тише, – говорила Энни Глиф. – Тише, Эд.

– Я вспоминаю то, чего не видел, – рыдал Эд.

Он жался к ней, слушал биение сердца – тридцать ударов в минуту, а то и меньше. Сердце всегда успокаивало его: крупное, надежное; выводило из стоячей волны собственного ужаса. С другой стороны, оно его так успокаивало, что он почти сразу снова проваливался в беспамятство; однажды ночью сон промотало дальше, и он оказался там, куда ступать не хотел. Внутри. Он увидел лестницу.

– Война-а-а-а-а-а! – завопил он, выскакивая из засады на сестру. Она уронила поднос. Двое молча уставились друг на друга и на то, что натворили. Сваренное вкрутую яйцо покаталось и улетело в угол. Было уже поздно пытаться помочь. Он уставился в лицо сестры, искаженное непонятным гневом. Он убежал, истошно вопя.

– Когда она решила уйти, отец наступил на котенка, – сказал он Энни наутро. – Котенок умер. Отец не хотел. Он не хотел, чтобы так вышло. Но после этого я решил, что тоже уйду от него.

Энни улыбнулась.

– Странствовать по Галактике, – кивнула она.

– Летать на кораблях, – сказал он.

– И трахать всех цыпочек, какие подвернутся.

– И даже больше того, – усмехнулся Эд.

Он посидел еще минутку после ухода Энни, размышляя.

Я вспомнил черного котенка, а потом… было еще что-то, еще. До того, как сестра ушла. Ему показалось, что он видел реку. Женское лицо. Женская нога рассеянно шевелит пальцами в воде. Отстраненный, но счастливый голос: «Разве нам не повезло? Разве нам не повезло, что у нас все это есть?»

«Тогда мы жили все вместе», – подумал Эд.

Для первого выступления Эд облачился в смокинг.

Впоследствии, по очевидным причинам, он одевался в дешевый синий комбинезон, который легко было выстирать; но на первом шоу ему хотелось выглядеть импозантно. Маленькие тесные подмостки возвели между «Майкл Кэрни с Брайаном Тэйтом смотрят в монитор, 1999» и «„Тойота-превия“ с клэпхемскими[47] школьниками, 2002», подсветив ее стеллажами старомодных цветных прожекторов и снабдив аккуратными голографическими спецэффектами. В центре сцены, на простом деревянном стуле предстояло сидеть Эду с аквариумом на голове; микрофон прорицателя был так же старомоден, как осветительная система.[48]

– На самом деле он ни к чему не подключен, – сказала Хэрриет. – Звук транслируется обычным способом.

Гермафродитка явственно нервничала. Она весь день после обеда тут суетилась. Хэрриет отвечала за обустройство сцены и обожала расписывать, как от простой девочки на побегушках проложила себе путь наверх по карьерной лестнице. Именно Хэрриет настояла на смокинге.

– Надо, чтобы ты выглядел властно, – сказала она.

Она была очень горда своими идеями. Втайне Эд считал, что те граничат с фатовством. Гермафродитка с живыми татухами, лысой башкой и пучками рыжеватых волос в подмышках казалась ему наименее привлекательным воплощением Сандры Шэн. Его так и тянуло сказать:

– Послушай, ты же теневой оператор, ты можешь всем тут рулить. Так зачем?

Но он не нашел уместного момента это высказать. К тому же реакция алгоритма на подобную критику была непредсказуема. Пока ему приходилось выслушивать ее объяснения и смотреть, как она указующим перстом целит в диорамы по обе стороны крохотной сцены:

– Мы помещаем себя в этом поворотном моменте, желая исследовать возможности непостоянства и вечных перемен…

– Не думаю, что нам этого особо хочется, – сказал Эд.

Он не понимал, зачем проектировать мерцающее голографическое изображение Тракта Кефаучи на атласный занавес позади. Но когда спросил об этом Хэрриет, та немедля сменила тему, превратилась в Сандру Шэн и посоветовала:

– Эд, тебе следует понять, что им ты нужен мертвым. Любое пророчество преждевременно. Аудитория возжаждет твоей смерти.

Эд только уставился на нее.

К вечеру он все еще не понимал, чего от него хочет аудитория. Людской ручеек быстро затапливал места перед сценой, принося широкую и представительную выборку нью-венуспортских типажей. Были тут корпоративщики из анклавов, одетые в кропотливую имитацию персонажей диорамы в тени за сценой; гики и культивары с Пирпойнт-стрит; невысокие, идеальной красоты портовые шлюхи, от которых пахло ванилью и медом; девушки-рикши, бак-наркоши, восьмилетние ганпанки и счетоводы всех вышеперечисленных. Набралось и несколько новочеловеков, чьи руки и ноги были бледны и неестественно гибки, а выражения лиц – неадекватны происходящему. Держались зрители тише обычной цирковой аудитории, а еды и напитков принесли с собой меньше, чем Эд надеялся. Зловеще внимательны. Непохоже, чтоб он им был нужен мертвым. Эд вышел на сцену в смокинге, сел на деревянный стул в свете цветных прожекторов и взглянул на них. Ему было жарко, накатывала тошнота. Одежда жала.

– А-э-э… – начал Эд.

Прочистил горло.

– Дамы и господа, – начал Эд по новой. Ряды белых лиц глядели на него. – Будущее. Что это такое?

Он понятия не имел, что бы добавить, поэтому наклонился, подцепил с пола между ног аквариум и устроил его на коленях. Эда наняли прорицателем. Ему нужно было о чем-то говорить. Он не знал, считается ли предсказание будущего развлечением или частью сферы услуг. Мадам Шэн по этому поводу не откровенничала.

– В общем, – сказал он, – почему бы мне не ударить в него лицом?

На него ринулись серебристые угри, что-то вытекло прочь из жизни, а потом вытек и сам Эд, растворился, как теплое течение в холодном море. Этим вечером ощущения его ничем не отличались от прежних, однако наблюдал он с некоторого расстояния, тягостно-липкого и непривычного. Все требовало усилий. Он очнулся примерно через час и обнаружил, что лежит на бетоне космопорта. Дул соленый ночной ветер. Его тошнило и морозило. Рядом на коленях стояла Энни Глиф. Ему показалось, что она тут уже некоторое время. И что ждала бы и дальше, сколько бы ни потребовалось. Он закашлялся и мучительно блеванул. Энни вытерла ему рот.

– Все-все, – сказала она.

– Иисусе! – вымолвил Эд. Потом: – Привет. Ну как я?

– Шоу было недолгим. Как только ты нахлобучил себе на голову этот аквариум, тебя судорога схватила. По крайней мере, было такое впечатление.