Майкл Харрисон – Нова Свинг (страница 16)
Покинув заведение часом позже, он не узнал ничего нового. Имитация декора Сандры Шэн. Зал со стоячими местами. Переполненные пепельницы, заваленные использованными салфетками столики, полупустые подносы да бутылки из-под пива «Жираф». С кухни тянуло готовкой. Под красной неоновой вывеской «ЖИВАЯ МУЗЫКА ВСЮ НОЧЬ» непритязательная парочка музыкантов без устали бибопила ремиксы сентиментальных хитов прошлого года. В туалет было не протолкнуться: оттуда все время кто-то выходил. Вик прислонился к барной стойке, послушал джаз и покачал головой, потом резко развернулся на пятках и протолкался к двери. Если тут что-то и творится, то он не понял, что именно.
Он взял рикшу назад в город и попросил девушку притормозить рядом с детективным агентством в верхнем городе, на перекрестке Юнимент и По, где работал Лэнс Эшманн. Миновала полночь. Влажный ветер носил по опустевшим мостовым обрывки бумаги. На втором этаже горело одно из окошек. По ту сторону жалюзи двигались силуэты. Несложно было вообразить, как Эшманн там пьет ром и методично расхаживает по кабинету, втискивая Вика в схему некоего злодеяния, о котором сам Вик ни слухом ни духом. Что забыла Полиция Зоны в кафе «Прибой»? Может, подельники Поли де Раада из ЗВК там проворачивают свои операции с артефактами. Но зачем тогда притягивать к этому делу за уши Вика Серотонина? Поли тронуть боятся, субчики?
– Эй, дядя, – напомнила ему рикша, – ты лошадку нанял, чтоб скакала?
– Так скачи, – сказал Вик.
– Ты же знаешь, если долго стою, блевать начинаю. Людям это не нравится.
– Извини, – сказал Вик.
– Жизнь слишком короткая для извинений, милок.
Вик слез с рикши на краю поросшей бурьяном парковки в нескольких кварталах от своего дома в Саут-Энде, затем направился домой в обход. Хвоста не засек, но, войдя в подъезд, понял, что обманывать возможных преследователей было незачем. Для него оставили пакет. Вскрыв его, Вик обнаружил маленький блокнот в кожаном переплете. На обложке была нарисована рука с букетом цветов. Хотя цветки все росли из одного стебля и были одной формы, расцветка их различалась. Он подумал было, что это Эдит Бонавентура нашла дневник отца и передала Вику. Но почерк не принадлежал Эмилю, а первая фраза гласила: «В смятении ли я, когда вспоминаю или пытаюсь вспомнить пору, предшествующую детству?» Серотонин раздраженно воззрился на эти слова, затем поднялся наверх к себе в квартиру, но света включать не стал, а подошел к окну в темноте и выглянул на улицу. В десяти—двадцати ярдах на другой стороне улицы кто-то стоял и смотрел на него. Это была женщина из бара Лив Хюлы. Лицо ее отбеливал свет газоразрядных ламп и обрамлял воротник меховой куртки. Когда Вик распахнул окно и позвал, ее уже и след простыл.
Несколькими часами позже на другом конце города человек, похожий на Эйнштейна, вошел в бунгало своей покойной жены на берегу моря.
Входная дверь, просоленная брызгами, иногда заклинивала, даже если на нее приналечь. По линолеуму в коридорах скрипел песок. Не включая свет, Эшманн остановился и позволил глазам привыкнуть к слабым отблескам, которые море отбрасывало здесь на любую поверхность. Он осторожно прошел на кухню, вытер окно и посмотрел на океан.
– Ты как там? – сказал голос мертвой жены. – Видишь вон тот корабль?
Кухня пустого дома: пустые чашки, пустые полки, слой пыли и песка повсюду, тонкий и грязный. Эшманн набрал теплой воды из-под крана в пригоршню и омыл ею лицо. Затем спустился в прихожую и снял с вешалки плащ.
Пока он одевался, голос мертвой жены спросил:
– Ты видишь тот же корабль, что и я? Вон те огни справа от Пойнта?
При жизни она то и дело задавала ему такие вопросы, стоял ли он рядом или лежал в постели с другой через полгорода от нее. Она почему-то никогда не доверяла своим глазам.
– Вижу корабль, вижу, – заверил он ее. – Это просто корабль. А теперь иди спать.
Умиротворенный неожиданно всплывшим с недоступного дотоле уровня памяти фрагментом разговора, он сел, расстегнул ворот рубашки и связался с ассистенткой, которой сказал:
– Надеюсь, у тебя для меня хорошие новости. Потому что со вчерашнего дня дела идут наперекосяк.
Он знал, что утверждение это двусмысленно.
После налета на клуб «Семирамида» они поругались в машине.
– Я не хотел перестрелки, – сообщил он ей тогда. – Придется теперь извиняться перед Поли.
– Поли – жестокий подонок.
– И все же. Перестрелка – не мой способ решать проблемы. Ничего не нашли и пропалили им стену, разве ж это работа? Детей перепугали! Проблема с де Раадом та, что он не меняется. Он никогда не поумнеет достаточно, чтобы измениться к лучшему для себя, и не поглупеет достаточно, чтобы измениться к лучшему для нас. Такой уж он, Поли.
Он коснулся ее руки.
– И не гони так, – попросил он. – Не хочу терять эту отличную машину. Не хочу никому причинять вреда.
Она уставилась перед собой и чуть прибавила скорость. В Манитауне сновали рикши и пешеходы; «кадиллак» то выныривал из раннего вечернего потока движения, то застревал в нем. Остановка, вперед, остановка, вперед; Эшманну стало не по себе.
– Это не дети были, – сказала ассистентка.
– Я понимаю твои чувства; ты рассержена.
Налет на клуб «Семирамида» не принес ничего нового. Он ничего и не ожидал, – в конце концов, кто бы стал прятать запрещенный артефакт в задней комнате клуба? Даже Поли де Раад не станет. Сам не понимая почему, Эшманн с тех пор то и дело возвращался к кафе «Прибой», повторяя про себя:
– Это что-то да означает, – говорил Эшманн ассистентке. – Десять процентов не такие слабаки. Они чего-то хотят. Артефакты ли это вообще в привычной нам трактовке?
Она отвечала, что все эти наблюдения-де только подтвердили уже известное. Эшманн пожал плечами.
– Три часа утра, – сказал он. – Не понимаю, зачем ты тратишь свое время на болтовню старпера вроде меня.
– Потому что сегодня вечером, через полчаса после вашего ухода, в кафе «Прибой» заявился Вик Серотонин. Я с тех пор вам пыталась дозвониться.
5
Девяностопроцентный неон
– Ага, – протянул Эшманн.
– Я не могу вам докладывать, когда вы не на связи.
– Да, наверняка.
– Вы отключились и пошли гулять сами по себе, – упрекнула она его. Поняв, что ответной реплики не последует, добавила: – У нас небольшая запись. Хотите посмотреть?
Эшманн сказал, что да.
Дом дернулся и исчез. Эшманн смотрел через нанокамеры на скачущие фигуры в каком-то людном помещении. На видео наложился голос ассистентки: гулкий и лишенный тембральной окраски из-за артефактов при передаче. Казалось, что она близко, но не в одной с Эшманном комнате.
– Порядок? – спросила она. – Это переслали по какому-то низкоприоритетному каналу ЗВК. Все наши линии вырубились.
– С каналом порядок. Сама запись хреновая.
– У них тоже возникли некоторые технические проблемы.
Трансляция имела мало общего с реальностью. Поток картинок пошел волнами, очистился и внезапно переключился в оттенки серого, а черные полосы в медленном тошнотворном ритме покатились сверху вниз в поле зрения Эшманна. Даже опытному пользователю трудно было бы удержаться от дурноты. Но затем возникла вполне отчетливая фигура Вика Серотонина: футах в восьми от Эшманна Вик, в габардиновой куртке и сбитой на затылок кепке, прокладывал себе дорогу через Лонг-бар в кафе «Прибой», пока люди в толпе лихорадочно дергались или неслись куда-то, словно в ускоренном повторе, – могло показаться, что они на ином плане бытия.
– Такое впечатление, – сказал Эшманн, раздраженно качая головой, будто в попытках кого-то переубедить, – что он кого-то там ждал. – Его взгляд фокусировался на одном и том же месте в пустой комнате, терял фокус, снова находил. Люди часто так пытаются повысить качество входящей картинки. Жмурятся, постукивают пальцем по виску над глазом: обычная машинальная реакция, но это никогда не приносит эффекта.
– Вы смотрите с того же ракурса, что и я? – возбужденно спросила ассистентка. – Примерно с уровня пояса? И там, справа от барной стойки, женщина в красном платье?
– Да, я это вижу.
– И вот он. Вы его видите? Он говорил, что в жизни не слышал про кафе «Прибой», но вот он там. Именно этого-то нам и было нужно!
Эшманн не испытывал подобной уверенности. Он попросил ее закрыть канал, а когда зрение вернулось к норме, произнес:
– Я вижу только мужчину, который зашел выпить в бар. Будь это незаконно, мы бы все уже торчали в орбитальной исправительной колонии. Куда Вик направился потом?
– Неизвестно.
– Это полезная информация.
– Если посмотрите всю запись, то там серьезный сбой примерно на двести восьмидесятой секунде, и они все отключили, чтобы его исправить.
Эшманн поблагодарил ее за картинки.
– А теперь ступай домой, – посоветовал он. – Поспи немного. Нам нужно будет многое обдумать.
Он потер глаза и оглядел комнату, где умерла его жена. Он знал, что останется здесь до утра, полулежа на грязном желтом подлокотнике кресла, в окружении ее вещей. Он будет слышать, как она спрашивает, что сегодня за день, и предлагает ему выпивку. Он проводил здесь больше времени, чем готов был признаться ассистентке, и тосковал по жене сильнее, чем готов был признаться себе.