— Посыльный сказал именно так.
— Но это же полная бессмыслица! — восклицаю я, торопливо пробегая мимо Тита, чтобы схватить гребень и навести хоть какой-то порядок на голове.
Я должен выглядеть подобающим образом.
— Седлай лошадь, — говорю я Титу. — Я сейчас выйду.
Тит кланяется и уходит.
Я причесываюсь и ополаскиваю лицо водой, и тут меня пробирает дрожь. Обвинение в государственной измене! Можно было ожидать чего угодно, но только не этого. То, что делал Иешуа в последние дни, римляне могли бы истолковать как подстрекательство к измене, но тогда в ордере на арест фигурировало бы именно слово «подстрекательство». Какие же свидетельства должны иметься у префекта, чтобы он мог подтвердить обвинение в государственной измене? Кроме всего прочего, эта информация должна быть совершенно новой. В течение последних дней римляне имели множество возможностей арестовать Иешуа, когда он открыто проповедовал в Храме. Но они этого не сделали. Тут происходит что-то другое, чего я либо не знаю, либо не понимаю.[70]
Пробежав по комнатам моего дома, я выбегаю на улицу и вскакиваю на лошадь.
Глава 26
14 нисана 3771 года
Мой дом находится на другом конце города от дворца первосвященника на горе Сион, и мне приходится во весь опор скакать по извилистым улочкам Ерушалаима, чтобы добраться туда. Проехав последний поворот, я вижу перед собой изящные бастионы дворца, сложенные из громадных, искусно обтесанных камней. Все окна дворца светятся, там, наверное, горят сотни масляных светильников.
Я придерживаю свою Молнию, заставляя ее перейти с галопа на рысь, проезжаю сквозь ворота и пересекаю огромный внутренний двор, вымощенный камнем. Быстро соскакиваю с лошади и привязываю ее к расположенной у стены длинной коновязи, где уже стоят десятки других лошадей. Широкими шагами иду к массивной входной двери.
Посреди внутреннего двора у костра сидят несколько мужчин. Они разговаривают и смеются. Все в форме храмовой стражи, кроме одного рослого человека.
Я едва не спотыкаюсь, узнав в нем Кифу. Он сидит здесь с храмовыми стражниками после всего того, что случилось этой ночью?[71]
Я не останавливаюсь, чтобы поговорить с ним. Он тоже не смотрит в мою сторону. Я взбегаю по ступеням к массивным дубовым дверям, где пылают зажженные факелы и стоят двое охранников.
Интересно. Какой-то час назад Кифа отрубил мечом ухо одному из стражников, посланных, чтобы арестовать Иешу а. А теперь он сидит здесь, нимало не опасаясь возмездия, улыбаясь и болтая с его приятелями.
Послав девушку-служанку за кувшином воды, я поднимаю руку, приветствуя стоящего у дверей охранника.
— Пожалуйста, входи, — говорит он.
— Благодарю тебя, Александр, — отвечаю я, проходя внутрь.
Один из слуг Каиафы, пожилой мужчина почтенного вида, не знаю его по имени, тут же идет навстречу мне. На нем светло-зеленая льняная туника, перетянутая плетеным кожаным шнуром.
— Они в зале Совета, господин. Пожалуйста, сюда.
Я позволяю ему провести себя по коридору, хотя и сам хорошо знаю дорогу, не хуже любого другого члена Совета семидесяти одного. Роскошь дворца Каиафы ошеломляет меня всякий раз, когда я в нем бываю. Все здесь представляет собой уменьшенную копию отделки Храма: потрясающие мозаики со сложнейшим узором, перемежающиеся изображениями животных и растений — львов, быков, пальм, — венков роз и херувимов. Стоящие через равные промежутки роскошные, инкрустированные драгоценными камнями резные деревянные панели высотой в десять локтей, на которых вырезаны имена двенадцати колен Израилевых. Канделябры из оливкового дерева с множеством масляных светильников, отделанные чистейшим золотом. Они ослепительно сверкают в сиянии светильников. Перед самой дверью в зал Совета, в юго-восточном углу, стоит огромная чаша, именуемая «расплавленным морем». Она наполнена водой и покоится на спинах четырех бронзовых быков, смотрящих на четыре стороны.
Я преклоняю колена перед чашей, тихо произношу молитву:
«Шема Исраэль, Господь Бог наш единый, люблю Господа Бога всем сердцем своим, душой своей и умом своим, изо всех сил моих».
Окуная руки в чашу, я умываю их и беру поднесенное мне полотенце, а затем вытираю их. Раб кланяется в пояс и отходит в сторону.
Я открываю дверь в зал Совета, и уши мои наполняет звучание десятков голосов. Люди оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, затем возвращаются к своим беседам. Накинув на голову гиматий, я вхожу в зал.
Он представляет собой квадратное помещение со стороной в тридцать локтей. Вдоль трех стен стоят по четыре ряда скамей, обращенных к центру. На них сидит много людей, но многие и стоят. Они тоже выглядят так, будто их только что выдернули из постели, заставив срочно прибыть сюда. Опухшие от сна глаза, многие зевают. Пять массивных стоек с лампами у северной стены, пять таких же стоек у южной, на каждой — множество масляных светильников. Запах мирра просто удушающий.
Я пробираюсь сквозь толпу к своему месту и замечаю алтарь у восточной стены, в центре которого стоит золотой стол. На нем возлежит «хлеб присутствия Господня». Вздрагиваю, видя стоящего на коленях у стола человека в белом гиматии. Гиматий натянут на голову подобающим образом, так что я не вижу его лица, но понимаю, что это Иешуа. Вокруг него — четверо вооруженных охранников.
Я здороваюсь, занимая свое место между почтенным ученым фарисеем Гамлиэлем и бесцеремонным саддукеем Шимоном бен Ехудой, купцом по профессии.
— Надеюсь, мы ждали только тебя, — отвечает Гамлиэль. — Сможем начать, сразу же как Каиафе доложат о числе собравшихся.
— Да, хорошо, — отвечаю я, отрывисто кивая.
Гамлиэлю сорок два, но из-за густой бороды и седеющих волос он выглядит старше. Его темные глаза всегда хранят серьезное и задумчивое выражение. Он редко улыбается. Его считают одним из лучших знатоков Закона из всех когда-либо живших. Но он к тому же просто добрый человек. Часто навещает преступников в тюрьме, находящейся в подземелье этого дворца, чтобы убедиться в том, что их хорошо кормят и с ними правильно обращаются. Многие, включая меня самого, считают, что со смертью Гамлиэля умрут и величие Закона, и чистота Пути.
Я поворачиваюсь к Шимону и киваю. Он кивает мне в ответ, зевая.
Шимону едва исполнилось тридцать, он очень богат и совершенно невежествен в том, что касается Торы. Подозреваю, что он купил свой пост за деньги. Кроме того, у него исключительно красивое, точеное лицо, огромные голубые глаза и каштановые волосы. Где бы он ни появился, женщины провожают его взглядами.
Я снова смотрю на Иешуа, и боль сжимает мое сердце. О чем он думает? Что он чувствует? Он знал, что его арест вполне вероятен, так что наверняка был готов к этому, но я не понимаю, как такое вообще возможно.
Шимон откидывается назад, чтобы встретиться взглядом с Гамлиэлем.
— Очень необычно, а, Гамлиэль? Как правило, мы начинаем заседания с рассветом, чтобы к закату завершить их. Надеюсь, у Каиафы был должный повод для того, чтобы оторвать меня от семьи в канун праздника.[72]
— Уверен в этом, — отвечает Гамлиэль, не сводя взгляда с Иешуа.
— Правда? До меня дошли слухи, что нам предстоит тайное судилище, чтобы…
— Было бы незаконно предавать человека суду ночью, — перебивает его Гамлиэль. — Да еще в канун праздника. Так что крима не может быть поводом. Мы не вправе вести суд. Только самболион, заседание Совета. Вот и все.
Шимон раздраженно смотрит на него.
— Ну что ж, надеюсь, ты прав, но если так, то кто они? — спрашивает он, показывая на двух людей, стоящих позади охранников.
— Закон требует, чтобы было по крайней мере два свидетеля, которые могли бы дать показания о виновности или невиновности человека, — отвечает Гамлиэль.
— Тогда это суд.
— Человек может свидетельствовать и не в суде, Шимон.
— Правда? Значит, мы будем допрашивать их из чистого любопытства?
Седые брови Гамлиэля сходятся над его крючковатым носом. Он поворачивается к Шимону и глядит на него. Ухмылка сразу же пропадает с лица Шимона.
— Может, оставишь свои догадки при себе, пока мы не узнаем факты? Сбережешь свое время.
Шимон небрежно махает рукой.
— О, Гамлиэль, признайся, что для тебя, как и для меня, это довольно затруднительное положение. В соответствии с нашими законами, мы не можем допрашивать обвиняемого, прежде чем свидетелей, и против него нет веских улик. С другой стороны, в соответствии с римскими законами, преступно допрашивать свидетелей раньше, чем обвиняемого. Конечно, римляне всегда надеются, что смогут выбить из обвиняемого признание, и свидетели окажутся просто ненужными. Итак, если этой ночью мы допросим свидетелей, смогут ли их признания быть использованы в суде над Иешуа бен Пантерой, который префект будет проводить утром? Или мы просто теряем время, которое могли бы провести со своими семьями?[73]
Внезапно шум усиливается, и люди начинают рассаживаться по своим местам. Первосвященник Йосеф Каиафа входит в палату и широким шагом идет к алтарю. Хотя на нем и не надет священный нагрудник, украшенный двенадцатью драгоценными камнями и надписями, обозначающими двенадцать колен Израиля, на нем парадное одеяние первосвященника — знак того, сколь серьезна причина нынешнего собрания. Эфод — длинное ритуальное одеяние из тончайшего льна, нитей шерсти, выкрашенных в ярчайшие синие, пурпурные и алые цвета, переплетенных с золотыми нитями, — украшен ониксами, по шесть на каждой из двух длинных полос ткани. На них выгравированы, имена колен Израилевых. Под эфодом — длинное одеяние из шерсти, выкрашенное в синий цвет и расшитое красными цветами граната. На полах одежды звенят золотые колокольчики. На его голове — крашенный индиго гиматий. Несмотря на свой высокий рост и крупное телосложение, он движется грациозно и с достоинством. По слухам, он помолвлен с прекрасной дочерью Анны, предыдущего первосвященника, но официально это не объявлено.
