Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 86)
— Он оставил свой бенефиций? — Сервы время от времени сбегали из манора. Намного реже сеньор мог бросить феод. Но ни одному человеку не подобало покидать свое сословие. — Куда он направился?
Манфред пожал плечами:
— Кто знает? Я даже не виню его за лошадь. Бегство дает шанс, а я не стану лишать человека права на него.
После службы Дитрих остановился в воротах курии и невидящим взглядом уставился на деревню, размышляя об отце Рудольфе. Затем повернулся на каблуках и направился к дому Эверарда.
— Как поживает твой муж сегодня? — спросил он, когда Ирмгарда открыла верхнюю створку двери.
Та оглянулась:
— Лучше, я думаю, что… Он… — Она резко распахнула нижнюю створку. — Взгляните сами.
Дитрих осенил порог крестным знамением. Сделал короткий вдох, опасаясь втянуть слишком много ядовитого воздуха в легкие.
— Мир сему дому. Где Элоиза?
— Кто? Демон? Я думала, у всех чертей еврейские имена. Я прогнала ее. Не хочу, чтобы она сидела тут наготове, желая заполучить душу моего мужа, случись той оставить его тело.
— Ирмгарда, крэнки живут с нами с самого кермеса…
— Они только ждут своего часа.
Дом Эверарда был разделен на главную комнату и спальню. Управляющий владел несколькими полосами земли, и богатство проявлялось в роскоши жилища. Сам больной лежал в спальне. Его лоб был сухим и горячим на ощупь. К волдырям на груди добавились пузыри в паху и подмышках. Один из них, под левой рукой, раздулся до размеров и цвета яблока. Дитрих отнес тряпицу к ведру, намочил ее, сложил и опустил на лоб мужчины. Эверард зашипел и сжал руки в кулаки.
Дитрих услышал, как Ирмгарда успокаивает плачущего ребенка. Приказчик открыл один глаз и произнес:
— Послушный мальчик. — Слова путались, так как его язык вывалился наружу и отказывался держаться за зубами, словно липкая, серая, мокрая улитка, пытающаяся спастись из раковины. — Хороший мальчик любит кашку, и птички поют, — повторил Эверард, вперив серьезный взгляд в Дитриха.
— Он сошел с ума, — сказала Ирмгарда, придвигаясь к кровати. Витольд с ревом выбежал из дома.
— Он в сознании, — ответил Дитрих, — и говорит. Это само по себе чудо. К чему требовать осмысленной речи?
Он попытался дать больному немного воды, но та струйкой сочилась по его подбородку, язык отказывался повиноваться. Эверард кашлял и стонал, но это казалось лучше, чем рвота и понос прежде. Отпускает, подумал Дитрих с облегчением.
С замкового холма священник направился по тропинке, бегущей вдоль мельничного ручья, к лугу. Там он наткнулся на Грегора и Терезию, сидящих на берегу и кидающих камешки в пруд. Он остановился, прежде чем они могли заметить его, и услышал поверх шума воды, падающей на мельничное колесо, колокольчики смеха Терезии. Затем кто-то перевел распределительный вал в рабочее положение, и огромные лопасти начали проворачиваться и стонать.
Когда-то этот звук услаждал слух Дитриха. Символ труда, снятого с плеч людей. Но сегодня в нем слышалась что-то жалобное. Из мельницы вышел Клаус посмотреть на то, как крутится колесо, и оценить напор потока. Удовлетворенный, он повернулся и, заметив Дитриха, издал приветственный возглас. Грегор и Терезия тоже заметили пастора, и тот приблизился к ним.
— Даю тебе мое благословение, — сказал он Грегору, прежде чем тот успел заговорить. Дитрих прикоснулся по очереди левой рукой ко лбам обоих, привычно творя крест правой. Прикосновение служило и другой цели: он убедился, что у обоих лоб холодный, хотя и не заговорил об этом.
— Она хорошая женщина, набожная, когда это позволяют ее внутренние страхи, а ее всеведение во врачевании — подлинный дар Господа. Что до страхов, не дави на нее, ибо она жаждет утешения, а не расспросов. — Священник обернулся к Терезии, та заплакала. — Слушай Грегора, дочь моя. Он мудрее, чем сам думает.
— Я не понимаю, — сумела выдавить девушка, и Дитрих опустился подле нее на колени:
— Он достаточно мудр, чтобы любить тебя. Понимание даже единственно этого достойно уровня Аристотеля.
Грегор проводил его до мельницы:
— Вы передумали.
— Я никогда не противился этому. Грегор, ты прав. Каждый день может оказаться последним, и, много или мало отпущено нам, маленькие радости придают цену прожитому.
У мельницы Клаус отирал руки тряпицей, проводив взглядом каменотеса и травницу.
— Итак? — спросил он. — Получил ли Грегор то, чего желал?
Дитрих ответил:
— Он получил то, о чем просил. Молю Господа, чтобы желание и просьба совпали.
Клаус покачал головой:
— Иногда вы слишком умны. Знает ли она, что он хочет сделать с ней? Я имею в виду в браке. Терезия простодушна.
— Так ты занялся пшеницей?
Мельник пожал плечами:
— Возможно, чума и убьет нас всех, но это не повод, чтобы в ожидании смерти помирать с голоду.
Так была явлена милость третьего дня.
XXIV
Июль, 1349
К заутрене. Поминание св. Аполлинария Равеннского. 23 июля
Занялась заря четверга, и с запада подул горячий ветер, завывая в черных елях и пригибая к земле недозрелую пшеницу. Небеса выгорели до столь блекло голубого, что стали напоминать алебастр. В отдалении, по направлению к Брейсгау, поднимались маленькие черные струйки дыма, указывая на пожары в долине. Воздух дрожал от жары, вызывая из небытия невидимых созданий, скитающихся по земле.
Дитрих сидел у постели Иоахима; юноша повернулся спиной так, чтобы ему могли смазать рубцы. Пастор опускал пальцы в миску и осторожными прикосновениями втирал приготовленную мазь в раны. Минорит вздрагивал от прикосновений.
— Ты мог умереть, — упрекнул его священник.
— Все умрут, — ответил Иоахим. — Вопрос только когда и как. Какая тебе в этом забота?
Дитрих отставил плошку в сторону:
— Я привык, что ты рядом.
Когда он поднялся, монах изогнулся, взглянув на него:
— Как идут дела в деревне?
— Уже три дня нет новых заболевших. Люди говорят друг другу, что чума прошла. Многие вернулись к работе.
— Тогда моя жертва не была напрасной. — Иоахим закрыл глаза и откинул голову на подушку. Через несколько мгновений он снова погрузился в сон.
Дитрих покачал головой. Как он мог сказать, что юноша ошибался?
Когда Дитрих вышел из пастората, готовя церковь к мессе, то увидел, как Гервиг Одноглазый, Грегор с сыновьями и прочие спешат на работу в поле, с мотыгами и косами на плечах. Топилась печь Якоба, вращалось колесо мельницы Клауса. Только в кузнице царили тишина и холод.
Пастор вспомнил, как Лоренц стоял у наковальни, покрытый потом, в фартуке, и махал ему рукой. Наверное, Ванда наконец решила, что мужская работа слишком тяжела. А может, у нее кончился уголь.
Священник спустился с холма, проходя мимо отар овец. Тех практически не осталось, все слабые, с виду болезненные. Падеж деревенской живности едва заметили из-за большего страха перед чумой. Коровы и овцы падали от ящура. Дохли и крысы, хотя это было к лучшему. Собака Гервига залаяла, села и принялась яростно вычесывать блох.
Дитрих вошел внутрь кузницы с открытыми стенами, поднял лежавший на наковальне молот и, покачав инструмент в руках, удивился его тяжести. Лоренц орудовал им одной рукой, а пастор едва смог поднять. Кадка с подковами для быков и лошадей стояла поблизости. В бочонке для закаливания металла поверхность воды покрылась зеленоватой пленкой.
Карканье ворона привлекло внимание священника. Он увидел, как тот сделал круг, опустился в огород за кузницей и взмыл вверх. Затем все повторилось.
Уронив молот, пастор рванулся к задней калитке и обнаружил там Ванду Шмидт, распростертую на спине посреди бобов и капусты, воздевшую руки, словно пытаясь дотянуться до неба. Ее черный и распухший язык высунулся из сухих потрескавшихся губ. Ворон вновь спикировал вниз, и Дитрих прогнал его палкой.
— Воды, — выдохнула лежащая ничком женщина.
Священник вернулся в кузницу, нашел кружку возле бочонка с водой, наполнил ее, но, когда протянул больной, дергающиеся руки оттолкнули его прочь. Лицо Ванды покраснело от жара, поэтому он нашел тряпицу, намочил и положил ее на лоб женщины.
Та вскрикнула, выгнулась и забила руками, пока не спихнула ветошку прочь. Подняв лоскут, Дитрих обнаружил, что тот почти высох. Он скомкал его в руках, сев прямо на землю. «За что, Господи? — взмолился он. — За что?»
Священник прогнал нечестивую мысль. «Эта чума пришла не по воле Господа», — напомнил он себе. Эверард вдохнул ее, теперь и Ванда. Она давно не общалась с управляющим, поэтому теория крэнков о прыгающих с человека на человека «маленьких жизнях», похоже, оказалась ложной. И все же этому должна быть
Ванда закричала, и Дитрих осторожно отодвинулся. Простой взгляд на больного мог заразить. Из глаз вырывается голубое пламя. В бегстве единственное спасение. Он вскочил на ноги и бросился обратно через кузницу на дорогу, где остановился, учащенно дыша.
Снаружи, казалось, все шло своим чередом. Пастор слышал визг пилы с бондарни Беттхера, далекий крик ястреба, кружащего высоко над озимыми полями. Видел, как свинья Амбаха ковыряется в мусоре вдоль дороги, как поднимается водяной пар над лопастями мельничного колеса. Почувствовал горячее дыхание ветра на щеке.